— Хм… — решила высказать своё мнение и я.
— Филиппа, вы не переживайте, — быстро переключился на английский Песцов. — Этот гадкий Волков от нас отстал, а этот милый человек сейчас принесёт вам стакан чаю.
— Два стакана, — быстро поправила я, вовремя вспомнив про Мефодия Всеславовича.
— Любезнейший, вы организуете нашей английской гостье два стакана горячего чая? — радостно вопросил Песцов.
— Для прекрасной дамы — всё что угодно, — нашёлся проводник. — Хоть чай, хоть ванну. Ванну только готовить дольше.
Алчно блеснувшие глаза намекнули, что не только готовить дольше, но и денег за подготовку получать больше. Судя по внешнему виду проводника, он был согласен заняться столь занимательным делом хоть сейчас.
— Уверен, прекрасная мисс обойдётся чаем, — торопливо сказал Песцов, сразу сообразивший, что ванна в поезде — дело недешёвое, а платить опять придётся ему. — Главное, чтобы он был побыстрее и погорячее. И мне тоже, пожалуйста, стаканчик.
Тепло вагона уже не просто согрело, но и заставило Песцова полностью расстегнуть пальто. Решив, что Песцов без пальто — зрелище не слишком занимательное, да и мне неплохо было бы снять лишнее, я зашла в купе и поставила саквояж в кресло.
Проводник с чаем появился быстро, я только успела раскрыть шкатулку, чтобы узнать, как перенёс побег Мефодий Всеславович. Даже спросить ничего не успела, когда домовой проявился рядом. И тут же при стуке испарился, словно его и не было. Причём пропал быстро, словно канал перещёлкнулся: на этом есть, на этом уже нет. И куда пропал, непонятно…
Вместе с проводником появился Песцов, подхватил третий стакан, с явным удовольствием отпил горячей жидкости и спросил:
— А скажите-ка, любезнейший, есть ещё кто в вашем вагоне или мы одни?
— Есть, — отрапортовал проводник. — Но он совершенно тихий, не извольте беспокоиться, не потревожит вашу певицу. Спит, поди, уже.
— Да, — согласился Песцов, — железная дорога способствует длительному и сладкому сну.
Проводник угодливо хихикнул, во все глаза глядя на проявившийся в песцовских руках очередной казначейский билет. Этак Песцов разорится и без моего участия, а обвинит всё равно меня: не пресекла вовремя. Впрочем, я ему не нянька, пусть тратит свои деньги, как считает нужным.
— Дмитрий, — недовольно сказала я по-английски, — вы бы продолжили свои расспросы не в моём купе. Я устала. И вообще, у меня стынет чай, в который никто не предложил добавить горячительного из фляжки.
— Так и я не предложу. Филиппа, дорогая, у меня нет дурной привычки спаивать девушек, — хохотнул Песцов. — Вам достаточно горячего чая. Но вы правы, нам с этим типом лучше пообщаться без свидетелей. Беспокоит меня этот некстати имеющийся попутчик. Для нас с вами лучше, чтобы никаких попутчиков не было.
Они ушли, а я набросила полог тишины и подвинула один из стаканов к вновь проявившемуся домовому. Не знаю, будут ли его слышать другие, но и одного моего голоса, доносящегося из купе, будет достаточно для сомнений в том, что я англичанка. Ибо вряд ли с домовым удастся поговорить на каком-нибудь другом языке, кроме русского.
— Пейте, Мефодий Всеславович. Вы не замёрзли?
— Так где бы мне замёрзнуть? Я ж на улице не был, — важно ответил он и тут же отрапортовал: — Ничего опасного не чувствую. В поезде, кроме вас с Песцовым, есть ещё оборотень. Вы знаете?
— Проводник сказал, — кивнула я. — И то, что там спокойный господин, вреда от которого не будет.
— Все они спокойные, пока суть не попрёт, — проворчал домовой. — А вдруг там суть та ещё?
— Хуже моей? — не удержалась я.
— А вам ваша чем не нравится? Кстати, Елизавета Дмитриевна, почему вы её затыкаете? Опасно это. Если вас сорвёт, делов натворите. Зверя выгуливать надо обязательно, от вас напряжение уже идёт сильное.
Он громко отхлебнул чай, показывая своё возмущение.
— Я бы рада, но проблема в том, что один оборотень очень остро чувствует другого, когда тот в звериной форме, а я же скрываюсь и играю роль английской певицы, которая совсем не оборотень, понимаете? Да и вообще, ищут меня…
— А я на что? — чуть ворчливо спросил Мефодий Всеславович. — Уж такую малость, как прикрыть хозяйку, я смогу. Перекидывайтесь хоть сейчас, никто не узнает.
Из меня сразу вылетели и усталость, и остатки здравого смысла. Одна только мысль, что смогу наконец выпустить рысь, столь несказанно обрадовала, что я даже откладывать не стала, перекинулась сразу же, как сбросила одежду. И поняла — именно этого мне не хватало так долго.
В зверином облике звуки и запахи стали резче и понятнее. Я недовольно фыркнула, настолько неприятно завоняла железная дорога, чей запах в человеческом виде не казался таким уж отвратительным, напротив — в нём присутствовала нотка дальних странствий, необычайно манящая. Но я-рысь явно не собиралась отправляться в странствия. Так, разве что поиграть немного в поездку. Я радостно подпрыгнула, ощущая мягкость и одновременно упругость всех четырёх лап и огляделась, куда их приложить.
