Наконец сообразила – в корпус его приняли. Дядя Коля давно уже хлопотал, да все вакансий не было, а теперь открылась, переэкзаменовку свою Володя сбыл благополучно, его и перевели. Вот радуется!
Он сегодня уж и в корпусе на уроках побывать успел, но только еще не в форме, а настоящим кадетом явится тогда, когда будет уметь честь отдавать и всю царскую фамилию в лицо знать, а то как же? Вдруг встретит кого-нибудь и прозевает козырнуть.
На первой же перемене, как увидели кадеты его гимназическую форму, как налетят со всех сторон и ну его тузить! Без этого, говорят, никак нельзя, непременно нужно, чтобы поколотили, так уж у них полагается, и называется «окрестить» новичка – чуть не до полусмерти дотискать его; а «сфискалит», побежит воспитателю жаловаться (это у них как наши классные дамы) – беда, со света сживут. Миленький народец, деликатный! Володя и синяки показывал, что ему наколотили; ничего, постарались милые мальчики.
Хорошо, что у нас в гимназии такой моды нет!
«Краснокожка» наша положительно того… С ума спятила: чуть не два раза в неделю письменные работы вздумала устраивать, где ж это видано? Ведь двенадцать-то не всякий раз удастся получить, и то уж я одну десятку хватила, да десятка еще куда ни шло, у других и шестерки, и семерки завелись, не говорю уж про нашу «Сцелькину»: та все по пятибалльной системе учится.
Вот и на среду назначена была работа, да не тут-то было – перехитрили «индейца»; а все Тишалова, молодчинище она.
Прихожу утром в гимназию, Тишалова веселенькая-превеселенькая, распевает себе, а ведь, вы знаете, как обыкновенно она нос повеся перед письменной работой ходит.
– Что это ты, Шурка, нынче так разгулялась? Или арифметики не боишься? – спрашиваю.
– То есть ни чу-чуточки не боюсь, да и бояться нечего, потому письменной работы не будет.
– Толкуй тоже!
– Говорю тебе русским языком: письменной работы не будет, потому я, Шура Тишалова, этого не желаю.
– Да ты, Шурка, что? Спятила?
– Там спятила, не спятила, а хочешь пари на плитку шоколаду, что работы не будет?
– Хочу, – говорю.
– Ну, так иди, только чур – ни слова.
Шурка тянет меня за рукав, и ее плутоватая татарская рожица так и прыгает. Она ведет меня к своей парте, подымает крышку; вижу – стоит там большая коробка от табаку, а в ней много-много дырочек понаделано. Тишалова сует мне ее под самое ухо.
– Слушай, – говорит.
Я прислушиваюсь, а там что-то так и шуршит, так и шуршит.
– Гляди-ка, кто там, только осторожно, не выпусти наших освободителей.
Она чуть-чуть приоткрывает коробку, а там целая масса большущих черных тараканов, думаю, фунта этак с три набралось бы.
– Вот этих-то самых усачей мы и пустим гулять по классу, а сами будем притворяться, что до смерти их боимся! А что? Хорошо? Тут уж, мать моя, «индейцу» не до письменной работы будет.
Еще бы не хорошо! Ну, и голова у Шурки!
– Всем не надо болтать, еще выдадут, Грачевой, боже сохрани; сейчас с докладом побежит, только нашим, верным.
– Ну, понятно.
Сейчас же целое заседание собрали, штук с десяток, потому тут помощники нужны. Все толком обсудили и порешили, все чуть не прыгают, ждут арифметики, дождаться не могут.
Пока что, взяли мы эту самую коробку, да заблаговременно и пристроили ее в ножке классной доски; ведь ноги-то у нее книзу раздваиваются, так вот туда то мы коробку и сунули; крышечку оторвали, а саму ее вверх дном перевернули прямо на пол, значит, потом приподнять ее только, и дело с концом. Как опрокинули, несколько тараканов и давай улепетывать. Нет, голубчики, еще рано, подождите, пожалуйте-ка обратно! И давай их кто пальцем, кто карандашом обратно подпихивать.
Пока мы с Тишаловой этим занимались, остальные, чтобы загородить нас, стали около доски и будто задачи друг другу объясняют. «Нет уж, драгоценная Краснокоженька, этот раз мы тебе задачу зададим, да еще какую!»
После звонка входит «индеец» и велит листочки для работы приготовить. Смешно, мы так все и переглянулись.
Юля Бек дежурная; она тоже «наша». Вот подходит она к доске, берет полотенце и старается – трет все, что на ней намалевано. Повернулась, посмотрела на «Женюрку», на «индейца» – все благополучно; тогда она живо снимает коробку и отбрасывает в самый угол, а сама, чуть не прыская со смеху, возвращается на место.
Обрадованные таракашки копошатся, толкаются, перелезают друг через друга и удирают в разные стороны.
Я усердно роюсь в сумке, будто листок ищу, а сама одним глазком на пол поглядываю. Люба фыркает, нагнувшись над своей, другие нарочно копаются, чтобы тараканы успели расползтись.
«Краснокожка» уткнулась носом в задачник, выискивает что-нибудь позаковыристее.
Ищи, ищи, матушка, а опасность-то на тебя надвигается.
– В лавке смешали восемнадцать пудов… – начинает она, но в это время Тишалова встает и, скорчив физиономию, говорит:
– Вера Андреевна, у вас на платье большущий таракан сидит, да и не один… два… три… ай сколько!..
«Краснокожка» как взвизгнет, как вскачет!
