А от тараканов в передней части класса черным-черно. Ученицы пищат, визжат, а больше всех, понятно, наша компания; Шурка так и вопит, вот-вот умрет со страху, да и я не отстаю.
«Ай!.. Ай!.. Ай!..» только и слышно со всех концов, не приведи бог как сразу тараканов забоялись.
«Краснокожка» подобрала юбки и вскарабкалась на стул, она-то по-настоящему их боится. Вот ловко!
Евгения Васильевна выходит на середину, а черные чудовища так и ползут, так и бегут.
– Дети, кто не боится, помогите мне собрать их.
Куда там! Все боятся, кто притворяется, а кто и правда.
– И откуда они взялись? Это чьи-нибудь штуки, – говорит она.
Нечего делать, идет Евгения Васильевна звать на помощь нашего гимназического швейцара, Андрея; тот является со щеткой, обернутой мокрой тряпкой, с совком, что сор собирают, и с ведром. Сперва их со всех углов сметают, потом на совок и бух в ведро с водой; бедные таракашки-освободители бултыхаются в холодной ванне.
Долго мы шумели и хохотали, а когда успокоились, письменная работа тю-тю, половины урока как не бывало.
Евгения Васильевна потом, понятно, допрашивать: «кто да кто», и все-то кричат: «Не я!», «Не я!», «Я их страшно боюсь!».
Евгения Васильевна, видно, не особенно-то поверила, да и правда, не с неба же тараканы свалились! – а только ей, кажется, самой очень смешно было, и скандала подымать не хотелось. Так все благополучно и обошлось.
А ловко устроили: работы не было, «индейца» в трепет привели и нахохотались!..
С радостью принесла я Шурке из собственных заработанных гривенников плитку шоколаду. Молодчинище она!
А хорошо, что в коробку-то никто не догадался нос сунуть, там на дне два покойничка лежало, нижние, верно, вот остальные-то их и притиснули.
Сегодня так со мной настоящая беда приключилась, и так мне совестно, так неприятно!..
Был у нас немецкий. M-lle Linde задавала нам урок на следующий раз – рассказец выучить; вот мы его в классе и переводили, потому ведь дома не у всякой девочки есть, кто бы ей объяснить мог.
Я-то все слова знала (недаром же с бонной-немкой два года промучилась), но только меня страшно смешит, как m-lle Linde русское «л» выговаривает; как только слово такое с каверзой встретится, я сейчас встаю и делаю святые глаза:
«Bitte, Fräulein, was ist das – «Seife»?[111]
– Wie, sie wissen nicht?[112] – Милё.
Люба тихонько фыркает.
«Und «Pfutze», Fräulein?»[113]
– Люжа.
Люба готова, так и трясется; некоторые девочки пошустрей тоже сообразили.
«Und «Tatze»?»[114]
– Ляпа, – уже ворчливым голосом отвечает она.
Люба фыркает на весь класс, Полуштофик так и заливается. Немка краснеет и сворачивает рот на сторону, злится.
– Прошу без вопросов, все, что нужно, я скажу сама.
Смешно, вот-вот фыркну, но я нагибаю голову и перелистываю книгу.
Некоторое время ничего, дело идет как по маслу, пока не попадается нам слово Degenkuppel[115]; слово как слово, будто и безобидное, а беды-то оно мне сколько наделало!
Немка сама не знает, как по-русски, и начинает объяснять руками:
– Это такой круглий, круглий… который…
– Такой круглий столя, а на ней кольбаса, – шепчу я Любе.
Тут уж мы обе фыркаем на весь класс и не слушаем, что там Linde дальше лопочет. Вдруг:
– Старобельская, wiederhohlen
Какой тут «wiederhohlen»[117], когда я ни-ни-ни-шеньки, ничего не слышала. Испугалась страшно, встаю и совсем, совсем нечаянно повторяю:
– Это такой круглий, круглий… такое круглое, – поправляюсь я, но дело уже сделано, все слышали. А я совсем, совсем не хотела этого сказать, просто само с языка соскочило, как дурачились мы с Любой, так я и ляпнула.
У немки даже губы задрожали, и она вся белая сделалась. Евгения Васильевна смотрела на меня совсем особенными глазами и качала головой.
Мне было так стыдно, так стыдно и больно, и ужасно как жалко бедную немку.
– M-lle Linde, простите, пожалуйста, простите, честное слово, я нечаянно… Я не хотела… Простите… Мне очень, очень жаль… Но я нечаянно.
– Оставьте меня, вы не просто шалунья, вы дерзкая девочка, и я попрошу сбавить вам за это из поведения.
У нее дрожал голос, и глаза были совсем-совсем мокрые. Этого я не могу видеть, я и сама заплакала.
– Милая m-lle Linde, пусть хоть шесть за поведение, только вы простите… Милая, дорогая m-lle Linde… Простите… Ей-богу, я… Не нарочно…
Она как будто немного успокоилась.
– Хорошо, довольно об этом, я вам верю, но поведение ваше во всяком случае неприлично, и вы будете наказаны. А теперь займемся делом.
После звонка Евгения Васильевна опять задержала нас в классе. Ну, думаю, будет мне сейчас! Но она только ко всем нам обратилась и сказала:
