Дети эти так себе, не особенно мне понравились: Саша каждую минуту из-за всего петушится и готов поссориться, а Надя ужасно кривляется, только малюська Коля миленький, толстый и большеглазый.
В чем я Любе страшно завидую – это, что ее держат как взрослую: она смотрит за младшими детьми, и если б вы знали, как они ее слушаются! Ужасно она с ними строго разговаривает. Она же садится за самовар, наливает чай, нарезает булки, накладывает варенье; у нее ключи от шкафа с печеньями, конфетами, наливками. И так это она аккуратно делает, прелесть! Если бы мне поручили шкаф со всякими вкусностями, я бы не утерпела, понемножку-понемножку то того, то другого пощипала бы, а она нет, ей это даже и в голову не приходит. Очень она хорошая девочка.
В половине десятого за мной прислали, и мамочка даже ничего не дала мне толком рассказать, живо-живо послала спать.
А батюшка-то наш хитрющий-прехитрющий. Вызвал меня вчера по Закону Божьему, я ему Иова с шиком отрапортовала, двенадцать, конечно, поставил. Сегодня, не успел хитрюга этот в класс войти, как сейчас же:
– А ну-ка, чернокудрая Мусенька, может, сегодня соблаговолите мне что-нибудь про пророка Иону рассказать»?
Хорошо, что я вчера урок все-таки выучила, а то бы скандал вышел. А он еще дразнится:
– И какой этот батюшка нехороший, второй день подряд бедную деточку мучит.
Опять двенадцать поставил. А Таньку Грачеву так подцепил: ее тоже вчера вызывал, она и лапки сложила, да на сегодня книжки и не открывала.
– Слабо, Танюша, слабо, кралечка моя, – говорит.
– На будущее время на батюшкино добродушие не надейтесь, а чтобы тот прискорбный случай крепче в головке остался, мы для памяти в журнал семерочку поставим. Нечего делать, видно, придется Татьянушку в третий раз побеспокоить, а то четвертная отметка не из важных выйдет.
Страсть милый наш попинька, а Таньке поделом.
Ермолаева нас на Законе тоже насмешила.
Ответила батюшке новый урок, а потом он ее и спрашивает:
– Куда был послан пророк Иона проповедовать?
Она не знает, а соседка ее, Романова, шепчет:
– В чужие страны.
– По Туркестану, батюшка, – не дослышав толком, ляпает наша толстушка.
Батюшка рассмеялся, а про нас-то и говорить нечего.
– Другой раз, Лизочка, вы не верьте своим ушам, а верьте лучше своим глазам, да в книжечку до урока загляните, а то больно уже вы новые вещи сообщаете; вот я живу, живу, а про это еще и не слыхивал.
Потом Ермолаевой проходу не давали, то одна, то другая пристает:
– Слушай, Ермолаша, а хорошо бы по примеру Ионы по Туркестану попутешествовать! – но та и сама смеется. Ужасно она добродушный теленок, но пошалить иногда тоже умеет.
Вот за русским так у нас настоящий скандал приключился.
На четвертой и пятой скамейках сидят наши самые долговязые, да ленивые. Надежда Аркадьевна их «кумушками» называет, потому что они вечно трещат и о чем-то торгуются. Вот «кумушки-то» и влетели. Была диктовка. Мало того, что красавицы эти все время советовались, да друг к другу в тетрадку заглядывали, лучше придумали: разыскали преспокойно в книге кусочек, что диктуют, да и списывают. Даже не слушали, прямо до конца все и списали, да на беду перестарались, одну фразу лишнюю и всадили.
Взяла Барбоска тетради, просматривает и говорит:
– Дети, разве я диктовала вам эту фразу? – уж не помню какую.
– Нет, – говорим.
– Так отчего же она у Марковой написана?
Маркова ни жива, ни мертва стоит, как рак вареный красная. Барбос допрашивает, она молчит, глазами хлопает.
Просматривает Ольга Викторовна другие листки, а у Липовской, Андреевой и Зубовой то же самое.
Тут за них и принялись. Четыре соседушки-кумушки и у всех-то ровно, значит, друг с друга списали, ну а первая-то откуда взяла?
Заглянула Барбоска в книгу, а фраза эта там целиком так и сидит.
Влепили им преисправно по единице за диктовку и по девятке за поведение, да еще длиннющее замечание в дневник написали.
Вот Барбоска зла была! Да и Евгения Васильевна тоже, вся красная-красная. Они обе предобрые, шали сколько хочешь, никогда по-настоящему не рассердятся, так больше, страху нагнать, но за ложь просто из себя выходят, «Женюрочка» чуть не дрожит вся. Да и правда, ведь уж это не подсказка, а совсем гадость.
Не любят этих красавиц в классе, дерзкие, распущенные, бранятся.
Ну, и подняли же они рев. Два урока не переставая хныкали, но на рукоделии опять разгулялись, благо учительница отметки выставляла.
За рукоделие-то мне семь. Не знаю, отчего моя работа какая-то серая, неаппетитная, а ведь руки у меня не грязней, чем у других. Надо будет домой взять простирать.
А m-lle Linde третий день не приходит. Неизвестно, она ли больна или с сестрой что приключилось.
Раздавали нам четвертные отметки. Я четвертая ученица: съехала немного, поступила-то ведь третьей. Это все противные письменные работы, и ведь обидно, что настоящих ошибок никогда не бывает, а напишешь какое-нибудь «какшляешь» вместо «кашляешь», ну и до свидания двенадцать.
Баллы у меня хорошие, девяток не водится, только рисование и рукоделие совсем швах – по семерке.
