Так мне совестно перед Юлией Григорьевной, так бы хотелось ей угодить, но чем больше стараюсь, тем хуже выходит.
Недавно как-то сказали нам принести на урок рисования яблоко и кисть винограда. Уж это, вы можете мне поверить, что у всякой что ни на есть разини и растеряхи и то, и другое оказалось. Велела Юлия Григорьевна положить их на парту и рисовать.
Я обрадовалась; ну, думаю, это не трудно: большой круг, а рядом много маленьких кружочков один на одном. Но это только так казалось, а на самом деле яблоко у меня вышло чересчур круглое, потому что я его по бумажке обвела, знаете как вместо циркуля устраивают? (проткнуть две дырочки, в одну булавку, что ли, вставить, а в другую карандаш и вести). Потом тоже я не знала, куда тень класть, и положила с обеих сторон. А виноград… Когда я его нарисовала, мне почему-то припомнилась задача из Евтушевского: на заводе ядра уложили так, что в первом ряду было одно ядро, во втором два, в третьем – три, в четвертом – четыре и т. д. Сама не знаю, отчего мне представилось, что ядра эти были уложены именно так, как мой несчастный виноград; только там они, наверно, покруглее были, потому что виноград я раньше яблока рисовала и от руки, не догадалась еще циркуля устроить, вот кружки не очень круглые и вышли.
На французском пришел инспектор раздавать аттестации. Отчего-то мне вдруг так страшно стало, боюсь, да и только, уж меня и Надежда Аркадьевна успокаивала. А ждать ведь долго, пока до буквы С дойдет.
Наконец.
Посмотрел, внимательно все высмотрел и говорит:
– Хорошо. Очень даже хорошо, только, пожалуй, в академию художеств не примут, а? Как думаете?
Сам улыбается, весь свой миндаль так напоказ и выставил, а глаза смеются.
Люба – двенадцатая ученица, Полуштофик – восьмая, Тишалова – восемнадцатая, Танька – десятая, Юля Бек – двадцать пятая, Зернова, конечно, первая, а «Сцелькина» тоже первая, только с другого конца.
Мамочка и папочка очень довольны остались моими отметками и сейчас же со мной честно расплатились. У нас по условию за каждое двенадцать на неделе – гривенник полагается, а за каждое двенадцать в четверти – полтинник. Их у меня оказалось целых три, а потому я и с мамочки, и с папочки по полтора рубля получила, да еще по полтиннику за все остальное вместе, итого четыре рубля – целый капитал.
А тетя Лидуша что выдумала! Она знает, как я давно мечтаю попасть в оперу, ведь никогда в жизни не была, вот она мне сюрприз и устроила – раздобыла билет на «Демона». Завтра едем. Я страшно-страшно рада!
Господи, как в театре хорошо было! Я до сих пор еще в себя не могу прийти.
Народу собралась там тьма-тьмущая, потому что в этот день был манифест… то есть… Нет, ерунда какая, манифест – это совсем другое, это, кажется, что Государь говорит или пишет, когда у него наследник рождается или он женится, – на радостях, одним словом (кажется, не напутала?). Ну, а оттого, что «Демона» давали, чего ж царю уж так особенно радоваться? Он его ведь, должно быть, видел. В этот же вечер был… как его?… Да, бенефис (ужасно похоже!) того самого актера, который Демона изображал.
Вы знаете, что такое бенефис? Верно нет, я сама только в пятницу узнала. Это вроде именин актера: он играет не то, что ему велят, а то, что сам хочет, и потом ему публика подарки делает.
А он умно распорядился, что «Демона» захотел поставить, я бы на его месте то же самое сделала, потому что это самая лучшая опера… Правда, я другой никакой не видела, но это все равно – никогда не поверю, чтобы можно было еще что-нибудь лучшее выдумать, так тут все красиво: и Демон, и ангелы, и монастырь, и сторож так хорошо в дощечки бьет, а кругом тихо, темно…
А когда Тамара плачет, что ее жениха убили, вдруг над ней Демон появляется в такой длинной черной разлетайке, за спиной большие крылья, на голове бриллиантовая звездочка, и где он ни станет, все сейчас красноватым светом озарится. Чудно!
На следующий день, благо праздник был, вытащила я у папочки из шкафа Лермонтова и стала долбить… Учить то есть, много выучила.
А как Тамара просит, чтобы ее в монастырь отпустили, а отец чего-то ломается, не хочет, она бух на колени:
Я и это наизусть выучила, а потом стала пробовать представить этот кусочек в мамочкином будуарчике перед трюмо. Очень красиво выходило. Завернулась я в простыню и на колени чудно шлепалась, только вот пела я немножко того… Не так чтоб уж очень хорошо.
Но что мне больше всего понравилось, это апо… апо… Да как же его? – Апо… Апофедос?.. тоже нет, слишком на Федоса похоже – ну, одним словом, конец, последняя картина, когда Тамара уже умерла и ангелы ее душу на небо несут. Господи, как красиво! ну, совсем точно правда.
А Демон вовсе на черта не похож: хвоста у него нет, а рожки хоть маленькие и есть, но все-таки он, по-моему, больше на черного ангела смахивает, и красивый – прелесть.
