– Важнейшие науки воспитания суть дидактика и педагогика, – начала она. – Педагогика есть новейшая наука, основанная на наблюдениях и записках лучших воспитателей, людей, всецело посвятивших себя этому святому делу. Педагогика учит правильно распределять и направлять как физические, так и нравственные способности ребенка…
– А дидактика? – спросил ее старый важный генерал, не в шутку заинтересовавшийся такими мудреными по тому времени науками.
– Дидактика есть наука обучения, то есть приготовления умственных сил к восприятию научного обучения…
– Прекрасно, – отозвался снова генерал. – Весьма приятно слышать, что в институте проходят такие важные науки.
Минаев снова сделал шаг вперед:
– Это науки, введенные в курс только в этом году, в виду того что многим, как именно и отвечающей девице Екимовой, придется быть в свою очередь воспитательницами…
Третьим предметом была русская история. Вышел Зверев и вызвал Франк, Бурцеву и других. Франк подошла с бьющимся сердцем. «Все, все, что хотите, – повторяла она в душе, – только не хронологию!» Билет был трудный, «Удельные княжества», но девочка вздохнула свободно… справимся! Она взяла мел, подошла к пустой черной доске, смело нарисовала на ней фантастическое дерево, «положила» в его короне Ярослава, затем на каждую ветвь повесила, как яблоки, его сыновей и внуков и пошла распределять их по всей тогдашней Руси.
– Charmant, charmant[104], – кивала головою дама с перьями.
За Франк Бурцева, открыв свои большие синие глаза, подкупая всех своей хорошенькой поэтичной внешностью, рассказала об Отечественной войне.
– Москва пылала, пылали храмы Божьи, оскверненные неприятелем, и враг, теснимый со всех сторон голодом и холодом, отступил и бежал… – и щеки нервной девочки пылали тоже, голос ее звенел.
– Charmante enfant[105], – сказала вполголоса высокая покровительница института и сделала ей знак. Бурцева, обезумевшая от счастья, как во сне, сделала несколько шагов, отделявших ее от золоченого кресла, опустилась на колени и с восторгом поцеловала протянутую руку.
Так шли предмет за предметом, сменялись учителя, чередовались девочки, и наконец экзамен по научным предметам кончился. Посетители встали и вышли в соседний класс, где им был приготовлен роскошный завтрак. Девочкам был принесен на подносах бульон в кружках и пирожки с говядиной.
После получасового перерыва все снова заняли свои места. Началась музыка. Играли на шести роялях, пели, декламировали. Затем преподносили свои работы и показывали свои картины. Наконец были розданы медали, похвальные листы и аттестаты, и высокие гости уехали. Девочки провожали их бегом, врассыпную, до швейцарской, ворвались в самую швейцарскую и остановились в дверях здания, ослепленные солнцем, охваченные живительным весенним воздухом. Свободой, жизнью пахнуло им в лицо…
– Обедать! Обедать! Выпускные, обедать! – Классные дамы и пепиньерки бегали и собирали рассыпавшихся по всему институту выпускных.
– Обедать! Обедать! – кричали, бегая всюду, и второклассные.
Обед для выпускных был сервирован в нижних приемных, в отделении Maman. На столах были вина и фрукты, прислуживали лакеи; в ближайшей комнате играл оркестр военных музыкантов, присланный, как оказалось, генералом Чирковым. Обе классные дамы, Билле и Нот, обедали в отдельной комнате, у Maman, с девочками же обедали учителя и пепиньерки. Все садились кто где хотел. Дисциплины не было никакой, девочки беспрестанно вскакивали из-за стола и передавали тарелки, доверху нагруженные кушаньями, второклассницам, стоявшим в коридорах.
В конце большого стола было особенно оживленно, там сидели Степанов, Франк, Русалочка – веселая, здоровая с тех пор, как с Кавказа за ней приехала мать, – Шкот, Чернушка, Попов, Евграфова, Зверев. Тут говорились даже речи, стихи, тут чокались от души.
– Русалочка, я к вам приеду на Кавказ, – говорил Степанов, – примите вы меня?
– Приму, приму, Павел Иванович, я уже маме говорила, что я вас ужасно люблю!
– Русалочка, можно ли таким маленьким ротиком говорить такие большие слова!
– Я говорю правду, спросите маму, когда она завтра придет за мной.
– Я приеду через год вас самих спросить об этом, Русалочка, и тогда, если вы подтвердите, – поверю.
– Хорошо, будьте все свидетелями, через год, весной, я жду к себе Павла Ивановича. Запишите мой адрес!
– Хорошо, а вы завяжите узелок на носовом платке, чтоб не забыть меня до тех пор.
– Да у меня платок казенный, ведь я его должна отдать, – наивно объяснила Бурцева.
В ту ночь в дортуаре не спал никто. Девочки группами и попарно сидели на своих кроватях. Они открыли окна. Май смотрел на них из старого сада и дышал весенним теплом. Над городом стояла первая белая ночь. Старый сад покрылся нежной листвой. Редкая ажурная тень кустов и деревьев трепетала как живая на желтых дорожках. Франк и Люда сидели на окне и говорили об Андрюше.
– Прощай, Люда, ты не будешь скучать обо мне? – спрашивала Надя.
