В этот день нас недолго в гимназии продержали, велели только записать, какие книги и тетради купить надо, а потом распустили по домам.
Мы, сколько могли, поболтали с Любой, но в какие-нибудь полчаса много ли успеешь? Ничего, мы свое наверстаем, потому ведь я ой-ой как люблю поговорить, да и «японка» моя, видно, по этой части тоже не промах.
После обеда мы с мамочкой отправились за всем нужным. Купили книги, тетради, и ранец; это было самое интересное! Мамочка хотела сумку, но тут я и руками и ногами замахала. Подумайте только: если купить сумку, то ее за мной горничная будет носить – ужасно нужно! – тогда как ранец я сама на плечи нацеплю; всякий издали увидит, что гимназистка идет.
Купили мы тоже целую массу белой бумаги для обертки тетрадей, клякспапиру и ленточек. Конечно, клякспапир не обыкновенный розовый, как во всякой тетради даром дают, – фи! нет, у меня они двух цветов: чудные светло-сиреневые и к ним пунцовые ленточки, а другие светло-желтые с нежно голубыми лентами. Разве плохой вкус? Совсем bon genre[107], даже мамуся одобрила.
Мой милейший двоюродный братец Володя смеется, конечно, говорит «бабство»; да что с мальчишки взять? – пусть болтает, а все-таки красиво, и наверно, во всем классе больше ни у кого таких тетрадей не будет. Только бы клякс слишком много не насаживать, это уж вовсе не bon genre выйдет.
Ну, теперь я кажется, всякий уголок и закоулочек у нас в гимназии знаю, все облетела и высмотрела.
В самом низу один только первый, выпускной класс, квартира начальницы, докторская, дамская и еще какая-то большая-большая комната, с желтыми шкафами и столами, а на них все хитрые машины стоят; написано «физический кабинет», но, кто его знает, что там делают. В среднем этаже второй, третий и четвертый классы, а на самом верху остальные. Во всех трех этажах есть коридор и зала, и оба верхних, как две капли воды, друг на друга похожи, только в средней зале есть образ «Благословения детей», потому что там всякое утро общая молитва бывает.
Нам, малышам, бегать вниз только до начала уроков позволяют, а потом ни-ни.
Класс у нас большой, светлый, веселенький. Уроков каждый день пять полагается, только в субботу четыре.
Вот одна за другой стали учительницы являться.
Русская – тот же самый милый, толстый Барбос, который экзаменовал меня, настоящее его имя – Ольга Викторовна.
Француженка – тоже та самая, что меня на экзамене спрашивала, только теперь она как будто побелела – меньше йодом намазана. Зовут ее – Надежда Аркадьевна, – она русская француженка, не французская.
Девочки ее не любят, говорят цыганка, а мне она нравится, хотя правда – не красивая: глаза у черные и точно вон выскочить собираются, а прическа – как большое-большое гнездо. Все-таки она славная.
Попинька же у нас премиленький, настоящий душка; некрасивый и тоже желтоватый, но веселый, ласковый, постоянно шутит и нас иначе как «кралечками» да «красавицами» и не называет. – Евгения Васильевна (это нашу классную даму так зовут) говорила, кажется, что он академик, но, конечно, это вздор или я что-нибудь не разобрала, или она напутала. Первый раз слышу!.. То есть, понятно, не про академию, это я давным-давно знаю, да и дядя Коля мой – академик; но то совсем другое, он офицер, – так ему и полагается значок, шпоры и аксельбанты носить, но чтобы наш милый поп-батинька нарядился!!..
Конечно, ерунда.
Ну, и немка у нас! Откуда это только такую откопали? Уж кого-кого, а ее верно циркулем не обводили. Ни дать, ни взять две дощечки в синее платье нарядились, и всю ее точно из треугольников сложили: локти углом, подбородок углом, нос углом, глаза карие и ужасно блестящие, щеки будто вдавленные, но розовые, а сама такая длинная, что хочется ее взять да посередине узлом завязать.
Зовут это сокровище m-lle Linde. Видно, злющая-презлющая, настоящая шипуля. А начнет по-русски говорить, все смеются: где только «л» попадется, она непременно мягкий знак поставит: «палька», «слюшайте». Ведь надо ж выдумать!
А я-то чуть не на первом же уроке отличилась!
Повесили нам на доску картину, а там нарисована девочка на стуле, и волосы у нее размалеваны как раз, как пестрые кошки бывают. Стала М-lle Linde вопросы задавать, а девочки отвечать должны. Уж и отвечают они – одно горе! На весь класс, кроме нас с Любой, всего пять-шесть есть, которые хотя что-нибудь маракуют. Вот немка и спрашивает одну девочку – Сахарова называется:
«Was fär Haare hat das Mädchen?»[108]
Та стоит, рот разинув, ничего не понимает, а я Любе потихоньку и говорю: «Bunte»[109] – правда ведь пестрые. Сахарова, умница дорогая, возьми, да и повтори:
«Bunte»!
Кто сообразил, понятно, так и покатился, мне тоже страшно смешно было, только я очень испугалась: ну, думаю, съест меня сейчас немка! Закусила я губу, сделала «святые глаза» и сижу тише воды, ниже травы. Классная дама кажется видела, что это я шепнула, но она только собрала свою носулю на веревочку и хохочет-заливается.
