Снова весь институт собрался в актовом зале. Maman сказала небольшую речь, ту же, которую говорила каждый год. Затем все девочки по очереди подходили благодарить ее и целовали руку. Потом сказал свою речь Минаев, затем все классы, кроме второго (ныне первого), ушли, и девочки снова разбились группами. Теперь шло сердечное прощание с классными дамами, с любимыми учителями, просьбы о фотографических карточках. Прощаясь с остающимися подругами, записывали адреса. Давали клятвы писать, не забывать.
Наконец шляпы надеты. Последние объятия и поцелуи кончены. Девочки двинулись в сопровождении родственников в швейцарскую; надеты пальто, накидки. Карета за каретой подъезжает к крыльцу, и девочки разъезжаются по домам.
– Прощайте, Шкот, прощайте, моя королева, – шепчет Франк своей подруге, и девочки в первый раз обнимаются и горячо целуют друг друга.
– Прощай, Люда, не плачь, не плачь! – обращается Надя к пепиньерке.
– Не плачьте, Люда, – слышит девушка с другой стороны, и слезы ее высыхают, глаза сияют, и она весело говорит:
– Я и не плачу, m-r Andre!
– Прощайте, Надежда Александровна, желаю вам счастья, – говорит Евгений Михайлович, подсаживая в карету Надю Франк.
– Счастливо оставаться! – говорит Яков, захлопывая дверцы последней кареты и кладя в карман последнюю полученную трехрублевку.
Двери швейцарской захлопываются, и тридцать благовоспитанных девиц навсегда покидают свой родной институт.
Ну, теперь-то я совсем настоящая гимназистка, даже и платье на мне форменное! То есть не то чтобы уж очень форменное, потому на нем есть и складочки, и оборочки, передник тоже с крылышками и кружевом обшит, но все же платье на мне коричневое, а передник черный. Мне даже кажется, будто я немножко выросла, но это, быть может, только так кажется, потому что все-таки я самая маленькая в нашем классе. Как это приятно сказать – наш класс, наша гимназия!
Мундир свой я надела первый раз на молебен, а – представьте себе! – были же такие чудачки, которые в пестрых платьях явились. Вот охота!
Как только мы пришли, сама начальница забрала всех нас, новеньких, и повела в зал на молебен. Жарко было страшно. Две или три девочки из старших классов хлопнулись в обморок, но, говорят, это ничего, всегда так бывает.
Кончили мы молиться, подошла к нам синенькая девица и повела по лестнице на самый верх, потому что малыши – приготовишки, мы, шестой и пятый классы – все в верхнем коридоре. Оказалось, это-то и есть наша классная дама. Ну, конечно, сейчас же представилась нам. Ужасно миленькая: небольшого роста, но толстушка порядочная, личико круглое-круглое, – как дядя Коля говорит, – циркулем обведенное, глаза большие, карие, веселые и блестят точно мокрые вишни; носуля совсем коротенький, верхняя губа тоже; засмеется – точно ей все лицо веревочкой кверху подтянут, а зубы большие, белые, тоже как у инспектора на миндаль похожи; сама живая, веселая, так и крутится. Дуся!
Вот стала она нас по скамейкам рассаживать.
Я еще за молебном заметила одну ужасно миленькую девочку, в темно-синем платье, с двумя длинными светлыми косами, мы с ней рядом стояли, а потом, пока шли наверх, и побеседовать немного успели; зовут ее Юля Бек. Мне очень хотелось сесть с ней на одну скамейку, да не тут-то было – она высокого роста, и ее на третью загнали, а меня посадили на первую, не совсем вперед, а во второй колонне от учительского стола. Место-то чудное, ворчать нечего, но если бы вы только знали, кого со мной посадили!
Ее я тоже раньше заметила, и мудрено проглядеть: смотрю – японка, ну, право японка, и фасон лица такой, и глаза немного кверху. Фу! Правда, она довольно беленькая и у нее чудная толстая каштановая коса ниже пояса, но все ж она японка. И вдруг – меня, именно меня, с ней сажают! Я чуть не заплакала со злости.
Ничего не поделаешь, сидим рядом, но я нарочно с ней ни слова, будто ее и не существует. Вот еще, может, ее дядя, или братья наших русских убивали, а я с ней разговаривать стану! И зачем ее только в нашу гимназию приняли?
Отвернулась. А все-таки интересно. Стала я сперва так вкось на нее поглядывать, а потом не выдержала, повернулась совсем: ведь вместе сидеть будем, поневоле придется в конце концов познакомиться.
Пока я обо всем этом раздумывала, классная дама ходила от одной скамейки к другой и у каждой девочки спрашивала, как зовут, фамилию и кто такая, православная или нет. Добралась и до нас. Я сказала. Потом японку спрашивает:
– Как ваша фамилия?
– Снежина.
– А имя?
– Люба.
– Вы православная?
– Да.
Вот тебе и фунт!.. то есть… pardon[106], я хотела сказать: вот так штука, вот тебе и «японка»!
Я ужасно обрадовалась, что ошиблась, теперь можно будет подружиться с ней. Сейчас, конечно, и разговорились. А ведь она совсем миленькая, особенно когда говорит или улыбается, так потешно рот бантиком складывает, и веселая, хохотушка, так и заливается.
