— Васютка, родной, я дома! — хриплый, прокуренный голос Зои слышится из сеней. — Раздобыла свежего сыра и еще горячих кренделей — твоих любимых.
А вот и она сама — поборница равноправия, смолящая папиросы, как имперский паровоз, и ругающаяся смачнее бывалых матросов. Вдобавок одевается демонстративно мужеподобно: охотничьи галифе зрительно увеличивают и без того широкие бедра, короткая шинель с чужого, явно мужского плеча, на месте брата, я бы уточнил, кого раздела его благоверная… Стоп! Если Зоя здесь, споро разбирает авоську и хлопочет вокруг не сводящего с нее влюбленных глаз Бейзила, то кто наверху? Тянусь мысленным вздором сквозь перекрытия, втягиваю воздух в поисках чужеродного аромата, но приторная вязкая сладость не дает пробиться, путает сознание, лишает сил… «Опасность!» — взвывает обострившаяся на войне интуиция. Доверяясь инстинктам, тянусь за наганом на поясе, кричу брату и толкаю низкий табурет, сбивая его с ног. Вовремя! Звучит выстрел, и пуля, предназначенная Бейзилу, проходит сквозь не успевшую сообразить что к чему Зою. Недоуменно смотрит она на алое пятно, расползающееся по белой льняной рубахе.
— Нет! — мужчина успевает подхватить крупное, падающее на пол тело. — Зоя, любимая!
Брат прижимает ладони к ране, старается остановить кровь, взывает к родовой силе и понимает то, что открылось мне мгновенье назад — мы беспомощны! Обрубленные сучья, потерявшие связь с материнским древом, выкорчеванные корни, оторванные от родной земли, умирающие цветы, срезанные острыми ножницами — обычные люди, лишенные магических сил. Бейзил все еще пытается удержать ускользающую жизнь в теле возлюбленной, вылечить ее раны, как делал уже не раз. Бестолку! Время растягивается, становится медленным, вязким, как всегда, когда счет идет на доли секунды. Следующий выстрел бросает меня к лестнице — прикрыть спину брата, уничтожить опасность. Теперь я готов к битве. Револьвер один за другим выпускает пули по затаившемуся на втором этаже противнику. Слышу, чувствую попадание в цель — кровь чужака едкой кислотой разъедает лак резной балюстрады, шипит, стекая вниз, заставляет отпрыгнуть в сторону. Что за чудовище объявило на нас охоту? Не до раздумий! Мельком гляжу на Бейзила — он все так же безутешно склонен над неподвижной Зоей, бледные пальцы в ее крови деревенеют. Не может быть! Для обращения не время и не место, даже если она умерла! Борись, идиот!
Враг наверху стреляет вновь, заставляя меня ответить, отвлекая от брата. Несусь, перепрыгивая ступени и опасную вязкую жидкость на них. С центрального пролета получаю отличный обзор — вот он, стоящий на одном колене, бледный, тощий, как смерть в детских книжках, вновь целится не в меня. Сдался ему мелкий, нет, чтоб выбрать достойного соперника! Щелкает барабан револьвера, одна за другой устремляются в легкую мишень мои пули. Враг валится, заливая весь пол своей едкой кислотной кровью, но напоследок успевает сделать последний выстрел. Бейзил внизу вздрагивает от попадания, но не оборачивается и не издает ни звука. Одного мгновения хватает мне удостовериться в смерти противника и для созерцания застывшей мерзкой ухмылки на белом полотне лица. Странное вещество, вытекающее из мертвого тела, капает с балкона вниз, струится по ступеням, заставляет пятиться и осторожно отступать.
Брат стоит на коленях посреди лужи крови — своей, Зоиной и загадочного стрелка. Шерстяные носки и гамаши бордовые от впитанного, ткань на глазах истончается, разъедаемая насквозь. Вот только Бейзил уже не в состоянии реагировать на физическую боль. Его не заботят ни сквозная рана в плече, ни химические ожоги ног — убитая любовь безвольно повисла в плетях одеревеневших рук, морщины искаженного гримасой боли лица покрылись корой, упругие, упрямые и вечно непослушные, как и сам младший брат, вихры слились с единой гладью ствола, идущего от шеи вниз. Шершавая ткань куртки обратилась серебристым мхом, покрывающим причудливую корягу, несколько минут назад бывшую человеком. На моих глазах природа нашей сущности поглощает остатки людского: ноги втягиваются, прорастая кривыми корнями, тело сжимается, расходясь вширь. Посреди натопленной разгромленной комнаты высится пень — погрузившийся в вечный сон малыш Бейзил, мой брат-Базилик.
