В других экстремальных случаях суды США не раз отклоняли дело, так как полагали, что подсудимый, сознаваясь в преступлении под гипнозом, делал свое признание не свободно. Таким образом, например, был с большим шумом освобожден Камило Лейра после нескольких лет тюрьмы; по мотивам другого такого случая с несовершеннолетним мальчиком поставлен фильм «Убийство или память?» Такого рода случаи привели некоторые компетентные агентства, ФБР и отделение полиции Лос-Анджелеса к решению затянуть гайки в судопроизводстве, и тогда многие суды стали более непредвзято относиться к свидетельствам, полученным гипнотическим путем во время следствия. Однако до сих пор и адвокаты, и прокуроры прибегают к уловке, когда ставят под сомнение свидетельства своего оппонента, оспаривая научную достоверность гипнотизма и правдивость такого рода восстановленной памяти: «Вспомнили вы это сами или только под гипнозом?» Это может привести к вызову в качестве свидетеля эксперта для дачи комплексных показаний, чего можно и чего нельзя достичь при помощи гипноза, и цитирования списка предшествующих прецедентов, что, конечно, изрядно запутывает дело.
В Штатах допустимость научных свидетельств в суде традиционно основывается на критерии «признанности внутри соответствующего научного сообщества» («Фрай против Соединенных Штатов», 1923). По моему мнению (и по мнению многих людей, более сведущих в этом вопросе, чем я), это и по сей день должно оставаться руководящим положением. При наличии необходимой предосторожности, как это было подчеркнуто выше, нет никаких веских причин исключать полученные под гипнозом свидетельские показания. «Соответствующее научное сообщество» — психотерапевты и психологи — знают об ограничениях гипноза и смогут их учесть.
Судебные постановления в случаях с Небом и с Пит предполагали абсолютную точность восстановленных под гипнозом воспоминаний, и не раз авторы работ по судебному гипнозу говорили, что в этом-то и заключается смысл извлечения показаний под гипнозом. Однако есть серьезные поводы для сомнений. Во-первых, встает общий вопрос, так ли уж точны наши воспоминания, как это нам кажется? Во-вторых, неужели самозащита и самообман настолько хорошо преодолеваются гипнозом, что он превращается в истину последней инстанции? И, в-третьих, нет ли здесь возможности конфабуляции?
Многочисленные тесты показывают: что бы мы там ни думали о надежности наших воспоминаний, на самом деле они не таковы. Студенты одного из американских университетов были подвергнуты опросу 29 января 1986 года, через день после того, как взорвался космический корабль «Челленджер»; и тот же самый вопрос — «Как они восприняли эту новость?» — был повторен через три года. Только трое из сорока четырех студентов дали те же самые ответы, в то время как одиннадцать— ровно четверть — показали ноль совпадений, в том смысле, что их ответы в 1989 году во всех отношениях отличались от ответов 1986 года. Однако многие студенты сообщали, что они уверены в точности своих воспоминаний. Эта-то уверенность и представляет опасность гипнотически восстановленной памяти, так как такая чрезмерная уверенность, с которой свидетель выступает в суде, действует слишком убедительно. Есть хорошие экспериментальные данные, показывающие, что под гипнозом, как и во сне, и в ИСС, мы очень склонны воспринимать реальность субъективных переживаний без всякой критической оценки. Другими словами, доверяя восстановленной памяти, мы можем стать жертвой ошибки. В спектакле «Gigi» известная всем песня «I Remember It Well» остроумно показывает, как два человека могут иметь совершенно разные воспоминания об одном и том же событии.
Память детей еще более податлива. Школьников опрашивали через несколько недель после нападения снайпера на их школу, и в большинстве их сообщений по поводу случившегося было много фантазий и желания повторения. Хотя многим из нас приятно было бы думать, что каждое перенесенное нами событие откладывается где-то в уме и при случае может быть восстановлено, почти нет никаких данных в пользу этого предположения. Подавляющее большинство исследователей сегодня заявили бы, что наша память неточна и выборочна и что она реконструктивна, а не репродуктивна, особенно если речь идет об автобиографической памяти. Воспоминания не запечатлеваются, словно на какой-то восковой пластине, где-то в мозгу раз и навсегда; мы играем с ними, приукрашиваем их, изменяем их. Быть может, у нас и есть какие-то регистраторы в мозгу, но они включены не все время, и мы к тому же редактируем материал. Более того, память — это не какой-то изолированный феномен, но находится под влиянием как настроения, так и воображения.
