Короче, современные исследователи и мыслители утверждают, что точность памяти не гарантируется ни количеством припоминаемых подробностей, ни качеством этих подробностей, ни живостью воспоминаний, ни эмоциональной увлеченностью вспоминающего, ни сохраняемостью этих воспоминаний на протяжении времени, ни уверенностью вспоминающего, ни честностью человека, ни даже тем фактом, что в целом у него хорошая память. Нет иного способа проверить точность воспоминания, кроме независимого физического подтверждения.
Что мне кажется здесь интересным и важным, как и раньше в этой главе, так это то, что человеческое воображение способно на все эти подвиги. Существует известный случай с американским капелланом, который под гипнозом сумел рассказать о своих переживаниях пленника во время войны во Вьетнаме. Была лишь одна закавыка: он никогда не бывал во Вьетнаме. Если бы вьетнамская война имела место несколько столетий назад, то энтузиасты приняли бы это за воспоминание о своей прошлой жизни, но это недавняя история, в пределах жизни одного человека. Случается так, что у меня появляется псевдопамять. Будучи подростком, я считал за непреложный факт, что в возрасте семи-восьми лет я ходил к врачу, который вставил мне в голову электроды и подключил к какой-то машине. Это было так же живо, как и всякое прочее воспоминание, и я был абсолютно уверен в его подлинности. В возрасте примерно двадцати лет я спросил моих родителей что же там у меня исследовали, и лишь тогда столкнулся с их опровержением — такого события вообще не было. На мою мать иногда находило, так что она вела подробнейшие дневники, и как раз в то время она тоже предавалась этому занятию в течение ряда лет. Я перерыл записи за период, когда мне было шесть-семь, лет и не нашел никакого указания на посещение относящегося к делу доктора. И теперь я понимаю, без всякого чувства потери, что это была псевдопамять. Вопрос же в том, как можно отличить память от воображения.
Существует множество данных, что терапия по методу свободных ассоциаций предполагает создание повествования, несмотря на то что как врачи, так и пациенты могут ошибаться в отношении исторической правды этого повествования. Я не отрицаю, что повествование может иметь терапевтическую ценность, но это не делает его правдивым. Терапевтическая ценность здесь важнее исторической точности — чего не скажешь, говоря о судебном контексте. Терапевтический эффект обязан тому, что метод дает пациенту эмоциональную разрядку и построенные образы могут указывать на существенные факторы в психологической структуре личности.
Ясно также, что собственное предвзятое мнение врача может часто доминировать при осмыслении повествования. Например, врач может предположить, что симптом (скажем, низкая самооценка) является указанием на воспоминание о насилии в детстве, и затем направлять лечение в русле этого предположения. Все мы знаем, насколько ненадежны сновидения, и все-таки в терапевтическом контексте даже сновидения часто принимаются за воспоминания. Как только врач сообщил свои подозрения насчет такого «воспоминания» своему клиенту, они начинают работать вместе, воссоздавая шаг за шагом ситуацию, которая принимается теперь вместе с новым зигзагом за исторически достоверную. Тесная связь между врачом и клиентом или зависимость последнего от первого только помогают сделать повествование более убедительным Оба вкладывают свою душу в рассказ, в его истинность. Это случается не только со случаями насилия в детстве, но также и во многих случаях патологии типа множественного личностного расстройства: методы психологического внушения здесь очень похожи. Многие жертвы MPD не проявляют никаких симптомов до начала терапии; только после некоторого времени лечения они начинают переключаться с младенческого поведения на дьявольское, с мужского на женское, с поведения старого человека на поведение молодого. Верящий в реальность MPD врач будет утверждать, что его пациент должен был фактически проявлять симптомы патологии и до терапии, но поскольку
