Во всех историях, касающихся Месмера и его работы, и скандал со слепой пианисткой фон Парадис не исключение, есть одна и та же проблема, затрудняющая их описание и оценку, — мы знаем о них только со слов самого Месмера. А поскольку он был вспыльчивым человеком, с трудом переносящим критику в свой адрес, то сложно сказать, сколько преувеличения в его изложении событий. Если читать между строк, то вполне правдоподобным выглядит предположение о том, что зрение у фрейлейн Парадис вообще не восстанавливалось. Вероятно, она и до вмешательства магнетического флюида могла нечетко видеть очертания предметов, отличать свет от темноты, но и только. В отчете Месмера нет ничего, запрещающего нам думать, будто он слишком оптимистично оценил ее зрительные способности или что она просто уверила себя, будто ей становится лучше. Ее слепота, по-видимому, была органической, а не функциональной (ибо трудно представить, каким образом трехлетняя девочка смогла получить шок такой силы, что за ним последовала истерическая слепота, сохранившаяся на всю жизнь), и Месмер вряд ли мог ей чем-нибудь помочь.
Итак, спокойный период жизни Месмера закончился — венское медицинское сообщество отвергло его, и тогда он решил попытать счастья в другом центре европейской культуры, в Париже. В конце января 1778 года Месмер переехал в Париж, без жены (которую он никогда больше не увидит; она умрет от рака легких в Вене в сентябре 1790), но с рекомендательным письмом к австрийскому послу графу Флоримунду Мерси-Аргенто. Должно быть, он лелеял надежду на патронаж королевы Марии Антуанетты, супруги Людовика XVI. Она была австрийкой по происхождению, дочерью великой императрицы, и, наверняка, слышала о Месмере. Так или иначе, он возобновил знакомство с Глюком, который считался одним из фаворитов королевы.
Париж в то время был городом сражающихся мировоззрений и взглядов. С одной стороны, здесь правило Просвещение: Вольтер и Руссо только что умерли, Дидро как раз заканчивал последний том своей массивной энциклопедии, математика и другие науки значительно продвинулись вперед в руках таких ученых, как Лаплас, Лавуазье и Лагранж. С другой стороны, вовсю процветали тайные общества розенкрейцеров и сведенборгиан[30], распространяющих туманный мистицизм, шарлатаны, торгующие на улице самодельными снадобьями, популярность завоевывали оккультисты Казанова и Калиостро. Трагедия Месмера, который считал себя приверженцем науки, состояла в том, что наука не принимала его. Но в глазах широких слоев населения того времени теории Месмера легко могли сойти за научные, людей вовсе не пугало присутствие в них примеси «оккультизма».
Слухи о прибытии нового целителя и оригинала достигли Парижа раньше Месмера, так что он с помощью своих австрийских контактов легко смог встретиться с влиятельными парижанами. Поначалу он убеждал всех в том, что медицинская практика в Париже не входит в его намерения, но человеческое любопытство, а положение самых первых пациентов, зачастую отчаянное, заставили его изменить свои планы. Многим он казался провозвестником новой науки, кто-то видел в проводимых им исцелениях «Божественные знаки», которые можно было противопоставить атеизму Просвещения, большинство же просто надеялось на излечение собственных болезней с помощью магнетизма. С медицинской точки зрения совсем не трудно понять, почему он завоевал такую популярность: то, что тогда называли медициной, недалеко ушло от лечения верой, слегка прикрытого рационалистической терминологией, и методы врачевания, в основном, были гораздо более навязчивыми и болезненными, чем те, которые предлагал Месмер. Настойки, пиявки, кровопускание и слабительные весьма мало помогали в борьбе с болезнями. Но, невзирая на все это, многие врачи полагали, что в корне отличаются от народных целителей, свято веря в напыщенный и, в конечном счете, непростительный рационализм.
