— Нет, нет, у этого вина слишком грустное послевкусие… Спокойной ночи! Я тоже завтра никуда не еду. Видите, как много у нас общего! И помните, Андрюша, вы герой моих первых эротических фантазий!
С этими загадочными словами она поцеловала его в щеку и ушла. Андрей Львович, допив кислое бордо, долго ворочался, стараясь как-то примирить свое новое знание о Наталье Павловне с неодолимым влечением к ней. Большеротая пионерка, сбежавшая от безответной любви в луга… Юная шпионка, умиравшая в объятьях спортивного кокаиниста… Голова профессора Доуэля, вышедшая из великодушия замуж за жадного фотографа… Наконец, грустная лесбиянка, хотевшая усыновить мадагаскарского младенца… И всех этих мысленных Обояровых он старался совместить и упрятать, как в большую матрешку, в нынешнюю, красивую, мудрую, тонкую, манящую Наталью Павловну, которая вдруг оказалась Железной Тоней. Писатель нежно отобрал у нее пистолет, чтобы «голая прокурорша» не застрелилась, и стал закапывать оружие в землю — все глубже, глубже и глубже… Из ямы его вытащил звонок внутреннего телефона:
— Алло, коллега, поздравьте меня! Я только что взял Керчь! — пьяным голосом доложил Жарынин.
Утром дверь номера с грохотом распахнулась, и в комнату вшатнулся Жарынин, не то чтобы пьяный, но и трезвым назвать его никто бы не отважился. Он был бледен, слегка неверен в движениях, но одет с той тщательной аккуратностью, с какой обычно одеваются, выйдя из долгого неряшливого запоя. Режиссер, если сказать по совести, находился в том особенном состоянии, когда организм и алкоголь, устав друг от друга, затаились до выяснения.
— Па-адъем! — по-казарменному рявкнул незваный гость и сорвал с писателя одеяло.
— А что случилось?
— Звонил Вова из Коврова. В двенадцать нас ждет сам Скурятин. Собирайтесь!
— А где Розенблюменко? — поинтересовался Кокотов, поднимаясь с постели и чувствуя в теле бодрую оторопь.
— Бесчувствует, — ответил соавтор в несколько странной манере, что, впрочем, объяснялось вчерашним излишеством. — Ну и как ваше свидание?
— Откуда вы знаете?
— Я знаю всё! Ох, смотрите, Кокотов, она опасная женщина и большая специалистка по сравнительному членоведению!
— Прекратите! Как вы смеете! Я никуда с вами не поеду! — Андрей Львович возмутился настолько, что снова улегся на кровать.
— Может быть, вы и сценарий писать со мной не станете?
— Если будете продолжать в подобном тоне, не стану! — твердо ответил сочинитель женских романов.
— И не надо! Влюбленный соавтор так же бесполезен, как снайпер с конъюнктивитом. Вставайте, нас ждет Скурятин!
— Только ради стариков… — буркнул писатель, ища ногами тапочки.
— Не гневайтесь, коллега! Умывайтесь поскорей! Я желаю вам добра! Поверьте, есть женщины-мышеловки: сунулся — и конец!
— Вы мне завидуете! Наталья Павловна — очень интересный человек! — отозвался автор «Кандалов страсти», от досады выдавливая на зубную щетку пасту со щедростью авангардного живописца.
— «Интересный человек»? Так обычно говорят о даме, когда оч-чень интересуются ее гениталиями.
— Опять?!
— Молчу! Слушайте, Львович, а как вам выражение «гений талии»?
— Где-то уже слышал.
— Я тоже. Ненавижу этих всех экспериментаторов, которые играют словом, как дурак соплей!
— Вы кого имеете в виду? — поинтересовался писатель, не вынимая щетку изо рта.
— Да всех! Ну этого хотя бы, который задохся в шкафу…
— Прыгов?
— Да, Прыгов. Это ж надо придумать, чтобы тебя в шифоньере на тридцатый этаж тащили! Пер-р-рфоманс!
— Не в шкафу, а в комоде.
— Какая разница! Уж лучше бы сразу в гробу понесли. Идиот! А все ваш Хлебников виноват! Бормотун он, этот ваш Хлебников, и псих!
— При чем тут Хлебников? Мы с вами о Хлебникове еще слова не сказали! — возразил Кокотов, вытираясь древним, как Туринская плащаница, полотенцем.
— Бросьте! Знаю я вас, баюнов! Как, кстати, Велемирка называл зрителей в театре, вы помните?
— Помню, — подтвердил писатель, освежаясь новым одеколоном.
— Врете, не помните!
— «Зенкопялы».
— Верно! А театр он называл «деюгой».
— Нет, «деюгой» он называл драму, а театр — «зерцогом». Оперу — «голосыней». Балет — «прыжкиней». Оперетту — «плясопевой», — доложил, выходя из ванной, Андрей Львович. Лорина Похитонова страстно увлекалась Председателем Земного Шара и часто, в минуты послесодрогательного покоя, рассказывала ему о своем кумире.
— А кинематограф? Как он называл кинематограф?
— Его он, кажется, никак не называл, — засомневался Кокотов, распечатывая свежую рубашку.
— А если «лучезрелище»? — воскликнул режиссер с нетрезвым восторгом. — Нет, «лучигрище»! Как? Давайте с этого дня будем называть кинематограф «лучигрищем», и никак иначе. Договорились?
— Я подумаю. А как будет в таком случае «режиссер»?
— Ну, если актер у Велемирки — «игрец», режиссер будет «игродум».
— Нет, игродум — это скорее теоретик театра, вроде Станиславского, — не согласился Кокотов.
— Приемлю. А как будет «критик», какой-нибудь мерзавец, вроде Мишки Засланского, который хвалит только за деньги?
— Критик? — натягивая брюки, задумался писатель. — Критик… Игроруб!
