— Отлично, коллега! А режиссер?
— Игровод!
— Великолепно, мой гениальный соавтор, сразу видно, вы вчера совсем не пили…
— Чуть-чуть. Сухого.
— Правильно! Посмотрите на меня и ужаснитесь! Горилка с перцем — оружие украинских националистов. А «сценарист», как будет «сценарист»? — тяжело озаботился, качнувшись к косяку, игровод.
— Не знаю. Надо подумать.
— Думайте! Если «пьеса» — «деюга», тогда… может, деюгопис?
— Плохо звучит.
— Верно… — огорчился Жарынин и грустно наморщил лысину.
— А этот ваш Розенблюменко — он все-таки режиссер или сценарист? — спросил Андрей Львович, повязывая галстук.
— Он… он… Он — игрохап.
— Кто-о?
— Продюсер.
— Смешно!
— Нет, нет, не смешно, мой великотрезвый друг! Господь жестоко наказал Украину государственностью. Но русские-то в чем виноваты? Нет, не смешно, когда бедных русских людей терроризируют этим нелепым мовоязом! А Крым, коллега, почему наш Крым у них? Вы мне можете ответить? И никто не может! Екатерина Великая в гробу перевернулась! Князь Потемкин Таврический себе в могиле от бешенства второй глаз вышиб! Бред! Андрюха Розенблюм, мой однокурсник, арбатский мальчик, злой судьбой заброшенный после ВГИКа на студию Довженко, — теперь украинский националист Андрий Розенблюменко. Ядрена плерома! И вместо того чтобы без звука отдать мне Крым, он, подлец, запросил у меня Ростов-на-Дону и Ставрополь. Представляете! А Севастополь, понимаешь ли, основан древними украми, и поэтому: русский флот, гэть до Сочи! Но и это еще не все!
— А что еще? — удивился Кокотов, зашнуровывая ботинки.
— Эта незалежная морда потребовала, чтобы за Голодомор пятьдесят лет бесплатно снабжали неньку Украину нефтью и газом! Нет, вы поняли?!
— Это уж слишком! — возмутился автор «Преданных объятий», полируя запылившиеся башмаки краем портьеры.
— А я согласился!
— Как? Разве можно?! Ну хотя бы Севастополь отспорили!
— Нет. Я сказал: берите всё.
— Ну, вы прямо как Хрущев!
— Берите всё, но при одном условии… — На лице режиссера появилась загадочно-победная ухмылка, наподобие той, что любил смухортить в прямом эфире пьяный Ельцин.
— При каком условии? — Андрей Львович, с интересом глядя на себя в зеркало, окончательным движением поправил волосы.
— Если перепьешь меня — забирай все! Обойдусь.
— Согласился?
— Согласился. Всю ночь бились!
— Как это?
— Просто. Делаем ставки. Скажем, Таганрог против Керчи. Наливаем по стакану горилки. И — в один прием. Поперхнулся, не допил — пожалуйте сюда Керчь. Ставим Луганск против Белгорода. Наливаем. Поперхнулся, не допил — пожалуйте сюда Луганск!
— А если не поперхнулся?
— Второй запив, третий запив — пока кто-то не поперхнется. Тот, кто вырубается за столом, теряет все! Вроде нокаута…
— Ну и что Розенблюменко?
— Бесчувствует! — повторил Жарынин, гордый своей геополитической викторией. — Пойдемте-ка, коллега, завтракать! К Скурятину опаздывать нельзя!
По коридорам они шли в сосредоточенном молчании, Дмитрий Антонович не всегда удачно вписывался в повороты и чуть не снес мосфильмовского богатыря Иголкина, игравшего когда-то русских богатырей, чаще всего Добрыню Никитича. Возле номера Жукова-Хаита высилась горка грязной посуды, а из-за двери доносился громкий спор. Соавторы невольно замедлили шаг.
— Ради вашей драной свободы и мерзкой демократии вы готовы пожертвовать Россией! — грохотал знакомый бас.
— А вы… вы готовы пожертвовать свободой ради вашей немытой России и вашего народа-рогоносца! — отвечал нервный тенорок.
— Что-о?
— Что слышал!
— Я тебя задушу!
— Не задушишь!
— Почему это?
— Сам знаешь!
— Не знаю.
— Знаешь-знаешь… — хихикнул тенорок.
— Коробится… — сочувственно молвил игровод. — Теперь уж скоро…
— Как это коробится? Что — скоро? Да объясните же, наконец! — рассердился невыспавшийся Кокотов.
— Эх, Андрей Львович, это долгая и грустная история…
— Расскажите!
— Непременно, только не сейчас. Такое с похмелья нельзя рассказывать.
В «зимнем саду», как всегда, сидела в своем кресле Ласунская и смотрела на цветок кактуса. Писатель подумал, что со времен фильмов Пырьева и Ромма черты ее лица, постарев, остались такими же прекрасными и благородными, даже морщинки казались неким изысканным тиснением на коже.
— Здравствуйте, Вера Витольдовна! — поклонился Жарынин.
— Здравствуйте, голубчик! — очнулась она и улыбнулась сама себе.
Столовая уже опустела. Лишь в отдаленье никак не мог наесться Проценко: после проработки на собрании ветеранов он в знак протеста объявил голодовку и поэтому теперь приходил питаться позже всех, чтобы не видели.
— Татьяна! — гаркнул игровод, тяжко опускаясь на стул. — Опаздываем!
Официантка стремглав прибежала с кухни и, пока она, ворча, накрывала стол, Дмитрий Антонович жадно выпил два стакана темно-коричневого, совершенно безвкусного чая и, вытерев с лысины выступивший пот, не без самодовольства заметил:
— Если бы я был генсеком ООН, то все мировые проблемы решал бы за столом. В ресторане. Никаких локальных войн. Хочешь свергнуть Саддама — выставляй человека, умеющего пить. Никаких карательных экспедиций, никаких бомбежек Белграда. Налил водки — выпил. Поперхнулся — извини!
