Но Лилле-Бьёрн не пошёл за оркестром, он посмотрел на её окно и прибежал домой, к Гюро.
– Они скоро вернутся, и тогда ты их увидишь, – сказал он.
Он снова убежал, а Гюро прилегла отдохнуть, а когда она отдохнула, пришла Тюлинька.
– Привет! – сказала она. – А вот и я. Дедушка Андерсен тоже придёт, он остановился перед магазином послушать музыку. Сегодня у нас на лестнице так хлопали двери, что мы были рады удрать к вам. Хорошо, конечно, что все радуются празднику, но, когда в парадном то и дело что-то бабахает в дверь, ты невольно пугаешься и становится уже не до веселья. А Сократ, знаешь, тоже заболел, совершенно как ты. Наверняка на него напала какая-нибудь родственница той бациллы, которая заразила тебя. Сейчас с ним сидит папа, а мама ушла с Авророй смотреть, как Аврора пройдёт в шествии, потом мама вернётся сидеть с Сократом, потому что папа уйдёт на выступление тириллтопенского оркестра – вашей «Отрады». Я обещала Сократу, что ты ему позвонишь и немножко утешишь, он очень переживает, что, как и ты, не может сегодня играть в оркестре. Но у него такая высокая температура, что он не может долго разговаривать. Сейчас мы позвоним, и я принесу тебе трубку, благо шнур тут у нас достаточно длинный.
Она набрала номер и подала трубку Гюро.
– Алло, – сказала Гюро. – Это ты, Сократ?
– Нет, это Эдвард, – ответили в трубке. – Сейчас я передам трубку ему.
– Сократ? – сказала Гюро. – Ура! Я лежу в кровати перед окном.
– Вот это да! А я, Гюро, тоже больной, я тоже – «Ура!». Мы с тобой скоро выздоровеем. Ты тоже не смогла выступать в тириллтопенском оркестре?
– Да, тоже. Ты лежишь с флажком?
– Нет. Но я скажу папе, чтобы дал. У меня такой жар – голова горит. Папа сказал, что даст мне гоголь-моголь, но мне чего-то не хочется. Всего хорошего, Гюро!
– И тебе, Сократ, всего хорошего! Я тоже сначала очень болела, а сейчас мне уже лучше, но выходить ещё не разрешают. А сегодня к нам придёт мама Лилле-Бьёрна со своим Коре. Ну пока. Ура!
– Ладно, ура!
– Как я рада! – обрадовалась Тюлинька. – Как я рада, что к Лилле-Бьёрну придёт в гости мама.
– И я тоже рада. Я её даже не знаю, а ведь она мама моего брата. Может быть, она нехорошая, раз ушла от Бьёрна. Вдруг она плохая!
– Ну что ты! – сказала Тюлинька. – Знаешь, что я тебе скажу, Гюро: не легко быть человеком. Надо встретить её добром. Примем её как гостью, и вот увидишь, как будет славно, когда к тебе во время болезни придут гости. Я запаслась на дорогу сыром, печеньем и пакетиком супа, всегда надо иметь с собой чем перекусить. А вот и дедушка Андерсен пришёл. Он теперь ходит с палочкой, потому что после дорожных работ у него разболелась нога, но он этим даже гордится. Смотри, какой у него нарядный бант с норвежскими цветами! А я знаешь что принесла? Такие же бантики для Вальдемара и Кристины.
Она вынула два крошечных бантика, но они тоже были красно-бело-синие и уже с булавочкой, за которую Гюро могла их пристегнуть.
– Ничего, если я ненадолго выйду, когда на дворе будут поднимать флаг? Уже слышно духовой оркестр, сейчас они подойдут. А вот тебе подарок от дедушки Андерсена.
Это был альбом для рисования и коробка цветных карандашей.
– Вот, бери и нарисуй Семнадцатое мая, – сказала Тюлинька на прощание и вышла.
Гюро посмотрела в окошко. На школьном дворе собралось много народу, и пришёл духовой оркестр. Сначала наступила полная тишина. Вдруг раздалась барабанная дробь, и Гюро увидела, как поднимается флаг. Он взвился на самую верхушку мачты. Тут снова заиграл духовой оркестр. Они играли «Да, мы любим край родной»[9], и весь двор дружно запел.
Затем выступил с речью директор школы, но Гюро не услышала, что он говорит. Потом она стала смотреть на лес, который рос позади школы. Было немного ветрено, и все ёлки раскачивались словно в пляске. Вот если бы на каждой ёлке было по флагу и все флаги развевались бы на ветру! Гюро посмотрела, подумала и принялась рисовать. Она нарисовала лес, и у каждой ёлки на макушке был флаг. А закончив рисунок, она почувствовала, что очень устала. Гюро прилегла отдохнуть.
Эрле, Бьёрн, Тюлинька и дедушка Андерсен вернулись и застали её спящую, но рядом они увидели большой рисунок. Он был такой красивый, что Бьёрн взял его и тут же прикрепил кнопками к стене.
– Настоящее Семнадцатое мая, – сказал он.
Взрослые разговаривали шёпотом, и Гюро спокойно спала, а через час проснулась и приподнялась с подушки.
– Привет, Гюро, – сказал Бьёрн. – Хорошо, что ты подремала, потому что сейчас на дворе дети начнут выстраиваться для шествия. Ты не против, если мы выйдем на них посмотреть?
– Идите.
Лилле-Бьёрн тоже зашёл домой.
– Посмотри, Гюро, как я пойду в строю. Моё место будет вон там, – сказал он и показал пальцем, где будет стоять. – А Мортен не может идти со мной в одном ряду, потому что он играет в оркестре, но это не беда, потому что рядом будут другие ребята из нашего класса.
Гюро снова встала на коленки перед окном и смотрела во все глаза, как дети строятся в шеренгу. Во дворе было людно и пёстро от детворы, ярких красок и флагов, затем заиграла музыка, и шествие тронулось.
