Необходимо учитывать и следующее. Являясь министром обороны СССР, Язов Д.Т. в интересах заговора использовал свое должностное положение. Явно выходя за пределы предоставленных ему прав и служебных полномочий, в нарушение ст. 11 Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения», утром 19 августа 1991 г. он отдал заведомо неправомерный приказ о вводе войск в Москву и обеспечении Вооруженными силами чрезвычайного положения и комендантского часа.
Фото Ю. Феклистов.
Крючков в вышедших впоследствии мемуарах «Личное дело» ночной инцидент расценил как «провокацию»: «Машины загорелись, на них лезли возбужденные, а некоторые явно нетрезвые молодчики… В результате провокации трое из числа нападавших погибли».
Совершенно иной была его реакция на траурный митинг, прошедший в связи с похоронами погибших 21 августа, в письме Ельцину после провала заговора:
Уважаемый Борис Николаевич!
С огромным волнением, страшными переживаниями прослушал Ваше выступление на траурном митинге. Это в целом. Упомянули мою фамилию. Мною якобы было сказано, что организаторам переворота надо было действовать против Российского руководства более энергично.
Нигде и никогда ничего подобного я не говорил. Пару дней назад у меня, задержанного, взял интервью тележурналист Молчанов. Оно короткое — две-три минуты. Может быть, Ваши слова связаны с этим интервью? Тогда кто-то интерпретировал Вам его. Очень прошу Вас просмотреть записи этого интервью, и Вы убедитесь.
Далее Вы сказали, что был список на 12 человек, определенных к убийству. Такого не было! Это категорично! Наоборот, строго подчеркивалось как непременное условие — никаких жертв, и выдвижение войск производить исходя из этого.
Хотел бы направить Вам подробное письмо. Думаю, что оно в какой-то мере могло бы пополнить и уточнить представления о случившемся.
Ближе к ночи нервы защитников Белого дома были натянуты до предела. Все жили ожиданием штурма. Сообщение генерала Лебедя о часе его начала развеяли надежды на то, что Янаев и Крючков искренни в своих заявлениях о миролюбии.
Я позвонил из Белого дома на работу, в прокуратуру России, своему заместителю Евгению Кузьмичу Лисову и попросил его забрать из сейфа в моем кабинете личные документы и остаток отпускных денег. Сказал, чтобы в случае чего он передал их семье. «Неужели все так серьезно?» — спросил Лисов. Что я мог ответить? Мы оба знали, как работает спецназ.
Домой я не позвонил. У меня дома телефона не было. Я тогда жил на улице Королева в так называемом депутатском доме. Там на подъезд был только один телефон — внизу, у консьержки. Из-за этого неудобства в тот день, 20 августа, приключилась история. Воспользовавшись краткой передышкой в круговерти дел, я решил съездить домой — помыться, побриться, переодеться. А когда вернулся, мне сказали, что меня разыскивал Ельцин. Я позвонил Борису Николаевичу.
После деловой части разговора Ельцин начал меня расспрашивать: «Значит, дома у вас телефона нет? И в машине — нет?» А потом сказал: «Вот, оказывается, в каких условиях живет и работает Генеральный прокурор России. Так нельзя. Это надо менять. Я сегодня же распоряжусь, чтобы вам подыскали другую квартиру, с телефоном». И он не забыл об этом. Спустя неделю мне позвонили из мэрии и предложили два варианта жилья.
Но в тот день разговор про телефоны и квартиры меня просто потряс. Никто из нас, собравшихся вокруг Ельцина в Белом доме, не мог с абсолютной уверенностью прогнозировать не то что будущий день — ближайшие часы. Все думали только о грозящем штурме. А Ельцин без тени сомнения обещает мне улучшение жилищных условий. Вряд ли он хотел таким образом укрепить мою преданность. Борис Николаевич был умным человеком и понимал, что единственную жизнь даже на дворец никто менять не станет…
После трагического происшествия в тоннеле я снова позвонил Лисову. Мы обсудили ситуацию. Евгений Кузьмич сказал: «Военные прокуроры не спешат разбираться с этим делом, хотя оно подпадает под их юрисдикцию, до сих пор даже не решили вопроса о выезде на место происшествия. Возможно, понадобится более энергичное вмешательство с нашей стороны».
Я понял, что должен поехать в прокуратуру и лично организовать всю работу. Вокруг Белого дома волновалось море народа. А улицы вокруг были пустынны. И вдруг впереди из пелены дождя появилась цепь солдат, перегораживающая всю проезжую часть Садового кольца. Я велел шоферу сбросить скорость до минимума, выключить дальний свет и подруливать к офицеру. А сам в это время решал, какое из двух своих удостоверений предъявить. На баррикадах большее доверие вызывал мой депутатский мандат. Командиру патруля я решил представиться профессионально, в должностном качестве. Военные привыкли уважать ранжир.
