— А я говорю о вашей наивности. Я видела людей, прошедших сквозь жернова войны. И от одного вида этих искалеченных тел, мне хочется умереть. Я ухаживала за ветеранами авеклитской войны пять лет, и после этого во мне не осталось сил любить. Я могу улыбаться, я могу быть милой и нежной, но это не значит, что я люблю своих пациентов. Носить маску искренности и быть искренней — не одно и то же. Всё это я сказала к тому, что вы ещё ребёнок, склонный к фантазиям. У нас не может быть будущего. Более того, у меня ни с кем не может его быть, а потому забудьте о своей глупой привязанности и идите, куда шли.
Пьер пошатнулся. Иллюзии, заполнившие его душу тёплыми волнами, вдруг взметнулись, вмиг замёрзли и застыли острыми безжизненными пиками. Они распороли внутренний мир Пьера, заставив парня издать жалобный стон. Винтехальт смотрела на него с поражающим безразличием. Через минуту она повернулась и зашагала по лестнице на второй этаж.
— И ещё… — остановившись, сказала она, — не смейте больше докучать мне. Только медицинские вопросы.
Пьер не слушал. Всё произошло так быстро, что он до сих пор не мог поверить, что всё кончено. На дрожащих ногах он двинулся вслед за девушкой, но не для того, чтобы уговорить её, а чтобы вернуться в палату, лечь в постель и умереть.
— Как много бы я отдал сейчас, чтобы мой сосед сошёл с ума и кинулся на меня с ножом. Ради приличия я бы, конечно, сопротивлялся, но в глубине души был бы ему благодарен. Нет, всё-таки в моём положении война — наилучший выход. Поле боя, благородная смерть от вражеской пули. Это прекрасно, — шептал Пьер, приближаясь к палате. Он слышал биение своего сердца, ощущал непрекращающуюся боль в солнечном сплетении и какой-то частью своего естества понимал, что она может продлиться не один месяц. Такое с ним уже бывало прежде.
К тому моменту, когда Пьер вошёл в комнату, Фриншлайт уже выспался и встал с постели в отличном расположении духа. Первым делом мужчина принялся чистить свою одежду, тщательно обирая с халата каждую травинку и складывая в одну кучку на полу. Туда же он ребром ладони смёл рассыпанный по полу песок и теперь раздумывал, как бы незаметно выбросить всё это в окно. Тут открылась дверь, и мужчина вздрогнул, однако, заметив Пьера, успокоился и, напустив на себя привычную холодность, спросил:
— Где был? Доложил уже?
Этой грубостью он хотел задеть юношу, чтобы потом перевести всё в шутку, но Пьер даже не посмотрел на соседа, а лёг в постель, как был — в одежде. Он закрыл лицо руками и что-то неразборчиво пробормотал, будто уговаривая себя успокоиться. Адел нахмурился, но продолжил импровизированную уборку, будто ничего не случилось. Он был слишком горд, чтобы расспрашивать кого-то. По его разумению, если человек хочет говорить, его не нужно просить об этом — он всё расскажет сам. Если же он молчит, значит, время ещё не пришло, и душевный груз ещё не позволяет ему открыть рта.
Наконец, дело было сделано, песок и трава выброшены в окно, а их остатки рассеяны по полу, так что уборщица, обычно появляющаяся в обед или чуть позже, скорее всего, ничего не заметит.
— Спасибо тебе, — сказал Адел, сев на свою кровать. — Не знаю, что у тебя случилось, да мне это и не нужно. Просто прими благодарность. Мало того, что ты помог мне, рассказав про ключи, но и не выдал меня. Думаю, ты благородный человек.
Фриншлайт замолк. После минуты, проведённой в тишине, он решил, что Пьер заснул, но тот вдруг привстал и, взглянув на соседа, ответил:
— Не за что… Только ты ошибаешься, я далеко не благороден.
— Думай, как знаешь, но моё мнение мне дороже. К тому же, отчасти благодаря тебе, я отстоял свою честь. Наверное, мне опасно о таком рассказывать, но мне удалось отомстить обидчикам сполна. Эти животные вместе с несколькими офицерами вчера напились. Ближе к ночи, они совершенно лишились человеческого облика, забыли обо всём на свете, включая и оружие. Ты ведь знаешь, что рядовым и прочей голодрани не полагается пистолетов, только винтовки, а вот офицеры — другое дело. Мой-то у меня отняли за прошлую драку, поэтому шёл я безоружным, а там уже воспользовался ситуацией и кое-что подобрал. Может быть, это подло, но мне, честно говоря, было всё равно. Можешь поверить, те, кого я пришёл наказывать, даже не узнали меня, лишь затем, когда я навёл на них дуло пистолета, они всё поняли и вспомнили.
— Ты убил их? — очнувшись, спросил Пьер. В его голосе послышался страх.
— Хотел, но нет. Я не убийца. Прострелил пару коленей и локтей, только и всего… По-моему, за мой глаз это равноценная месть, — помрачнев, сказал Адел.
Пьер вздохнул, лёг и снова застонал, от напряжения сжав кулаки.
— Что с тобой? — не выдержал Фриншлайт. Он не хотел вмешиваться, но поведение соседа показалось ему странным, и теперь мужчина раздумывал, не связано ли это с его ночным делом.
«Он раскаивается, что помог мне? — подумал офицер. — Если так, он, наверное, страшно переживает. Причём зря, если кому и надо бояться, то только мне».
— Да так, — сказал Пьер. — Не обращай внимания.
