Со мной это не получилось, больше того Перченко даже дал для «Гласности» какие-то мелкие собственные деньги в виде компенсации. Любопытно, что познакомил меня с евреем Перченко и очень высоко его ценил, хвалил его известный лидер и теоретик национализма и антисемитизма Савостьянов, близкий соответственно другой гебэшной компании — Веденкину, Баркашову, которого он выдвигал в президенты России и тому подобным. Сейчас Перченко выставляет очень сомнительные произведения из своей коллекции, но, конечно, предназначенной для продажи наивным миллиардерам, в Мраморном зале музея Изобразительных искусств, а дирекция почти ставит мне его в пример — он не просит у музея страховки за вещи столь успешно размещенные на рекламных для его товара выставках, а я отказываю музею в экспонировании вещей из своей коллекции, если картины не будут застрахованы (в соответствии с законом).
Второе знакомство было попроще, но лично для меня достаточно важным. Внезапно какой-то полузнакомый нам с Димой человек якобы привлеченный моей известностью и еще недавней значительностью в общественной жизни, предложил нам совместный проект как общественно-политический, так и антикварный, хотя он-то в этом не понимал ничего. Его отец, как я понял из неясных упоминаний, не раз привлекался к ответственности за незаконные операции (по-моему он был одним из известных в советское время «цеховиков», то есть организаторов производства нелегальной по преимуществу трикотажной продукции из каким-то образом списанного государственного сырья и в дополнительные часы работы государственных фабрик). Но у него как-то все это благополучно закончилось. Сын, лет тридцати пяти, предоставлял нам в пользование свой большой офис, где-то во вполне гебешных Кисловских переулках, говорил о том, что занят работой (и предлагал подключить и меня) с всемирной организацией престижных «Ротари-клубов». Я не очень понимал, что это такое, и реагировал вяло. По-моему, единственным совместным делом была поездка от имени «Гласности» знакомого ему одного из заместителей министра иностранных дел СССР и хорошо знакомого мне Василия Селюнина в Преднестровье, их встречи со Смирновым и местной Хельсинкской группой (тоже вскоре уничтоженной), чтобы понять, что же там делается. Кажется, это была последняя поездка Василия Илларионовича, впрочем, совершенно бесполезная. Более интересными были разговоры на тему, где наши позиции были диаметрально противоположны, о медицинских-банковских-пластиковых картах, которые в совокупности дают возможность знать все о каждом человеке, который ими пользуется.
И все же самым важным, по-видимому, была лишь одна короткая реплика:
— Вы, ведь сейчас, Сергей Иванович, хотя что-то и делаете, почти совершенно забытый человек. С президентами и премьер-министрами уже не встречаетесь, почти никто о вас не пишет, да и у вас ничто не издается. Но ведь все это можно быстро вернуть назад.
Я сделал вид, что принял это предложение за ничего не значащие размышления. Компаньон, увидев, что я никак на заманчивые перспективы не реагирую, вскоре совершенно потерял ко мне интерес и наше знакомство прекратилось.
Но в конце того же девяносто второго года необходимо рассказать о первом конгрессе русской интеллигенции, проведшем в ноябре по идее и под руководством Валентина Дмитриевича Оскоцкого — одного из сопредседателей и Союза писателей Москвы и писательской организации «Апрель» — тогда, пожалуй, важнейших центров еще удерживавших наследие русского либерализма. Вообще русские писатели, в отличие от советских, группировавшихся вокруг Михалкова и Бондарева в Союзе писателей РСФСР, даже не понимая этого (тоже считая, что это они победили) оказались просто на линии фронта в непосильной борьбе за демократию в России, что и стоило жизни редактору «Литературных новостей» Михаилу Иодковскому (но об этом — позже), дважды был зверски избит, практически изувечен, и Валентин Дмитриевич. Этот тихий и спокойный человек обладал не только поразительным мужеством и независимостью, но еще и почти необъяснимо деятельным умом, который и делал его инициатором многих важных общественных движений того времени.
Причиной созыва одной из важнейших его инициатив — «Конгресса русской интеллигенции» было гораздо более ясное, чем у делегации в Амстердаме (а может быть, прошло несколько месяцев и все стало более определенным) представление о том, что разговоры о победе демократии и реальное положение в России имеют все меньше общего. Этот грандиозный конгресс, собравшийся в самом торжественном зале Москвы — колонном зале Дома Союзов (в прошлом — Дворянского собрания), где встретились и выступали самые известные и достойные люди России (естественно, с советских времен) ко второму дню начал приобретать какое-то для меня неожиданное направление.
