В светлой палате было больных пять или шесть, но лечили одного — явно много платившего врачам молодого владельца нескольких фабрик по пошиву рубашек в Таиланде. Конкуренты устроили ему автомобильную аварию, ограбили, но он остался жив, очень обижался, что таможенники в Таиланде берут разные взятки за вывозимые им рубашки в зависимости от того, какие бирки он на них пришивает — за «Кристиана Диора» — больше, за фирмы попроще — меньше. Рубашки-то одни и те же. Другой сосед — молодой очень красивый цыган с тоской рассказывал, как разлагают деньги их мир — все меньше поют, все больше торгуют.
Ко мне тоже, слава Богу, из Боровска приехала жена и выяснилось, что хоть ключи у меня вытащили, но ни квартиру, ни «жигуленок» бандиты искать не стали. Приходили журналисты (из «Времечка», из каких-то газет), милиционеры, но не врачи. Через четыре дня (контрольный срок для сотрясения мозга) пришла минуты на две окулист, повертела у меня перед глазами сперва тремя пальцами, потом четырьмя — я правильно их пересчитал и она удовлетворенно сказала — «все хорошо». Единственное, что она забыла сказать — чтобы я прикрыл здоровый глаз — видел я все, конечно, им.
Меня перевезли домой и месяц я лежал дома — становилось все хуже. Подняться практически не мог, левым глазом видел все меньше и меньше. В конце концов Татьяна Георгиевна Кузнецова — верный друг во всех моих перипетиях, озабоченная тем, что со мной происходит и имеющая, как многие крупные адвокаты, знакомых повсюду, созвонилась с директором нейро-хирургического института имени Бурденко и меня отвезли туда. Сразу же оказалось, что у меня не сотрясение мозга, а ушиб головного мозга, что потеря мозгом кровоснабжения на то время, что меня задушили и я потерял сознание, может оказаться для мозга необратимой. В общем я месяц пролежал в институте, возможно, в той же палате, где умер мой дед — его, с опухолью мозга, оперировал в 1936 году Бурденко, вызвав для консультации из Ленинграда еще и невропатолога академика Егорова. Дед был крупным ученым — в самых важных тогда областях гидравлики, аэродинамики и успел умереть в этом институте до того, как всех его коллег и учеников начали сажать и расстреливать. Лечил меня внимательно и, как оказалось, вполне результативно почти мой однофамилец — кандидат медицинских наук Григорьян. Остальные врачи и хирурги были как правило, доктора и профессора — я считал, что меня к нему положили во многом по национальным признакам, но был вполне доволен. Но через неделю в институте случилось чрезвычайное происшествие — ночью был зверски избит и в полумертвом состоянии привезен в травматологию их же, да еще очень любимый и уважаемый врач. И вдруг оказалось, что оперировать коллегу, да еще и находившегося в критическом состоянии был назначен именно «мой» Григорьян. И я понял, что его считают одним из лучших, если не лучшим хирургом в институте. А через несколько дней спросил:
— Вполне очевидно как Вас ценят коллеги. Почему же все они доктора наук, а Вы единственный — кандидат?
— Ну, это просто разные специализации. Одни умеют писать диссертации, другие — оперировать, — житейские преимущества Григорьяна не заботили.
После института нейрохирургии довольно долго я пролежал в институте им. Гельмгольца. Левым глазом я уже почти ничего не видел, мне делали довольно болезненные уколы прямо в глаз в надежде, что кровяные сгустки в нем рассосутся. Раньше это было возможно даже с нехитрыми лекарствами, но окулисту в Первой градской все это было неинтересно. Сейчас было уже поздно, пришлось чистить глаз хирургам, удалять хрусталик — восстановить как следует левый глаз так и не удалось, даже несмотря на героические усилия одного из самых замечательных русских врачей — Елены Олимпиевны Саксоновой.
Но пока я лечился по разным институтам опять заболела Зоя Александровна. У нее началось воспаление легких, что часто бывает после инфаркта, приехавший врач сказал сразу две взаимоисключающие вещи:
— Ее надо госпитализировать. Дома вы ее не выходите.
А потом прибавила:
— У вас и без того один человек в больнице. С двумя вы в разных больницах не справитесь, — очевидно, реально представляя то, что со мной уже было в далеко не худшей 1-ой градской больнице.
Главное же Зоя Александровна без устали повторяла — «не хочу в больницу», «не хочу в больницу». Начался второй инфаркт, острые связанные с ним боли. Их не удавалось ничем снять и теперь Зоя Александровна лежа и полусидя с отчаянием повторяла:
— За что? За что?
Как неистребима во всех нас надежда на справедливость жизни…
Зоя Александровна умерла двадцатого октября. Благодаря помощи Ильи Заславского ее удалось похоронить на небольшом кладбище возле церкви в Медведково, куда она ходила в тех редких случаях, когда у нее оставалось от забот о нас время. Дом опустел. Вскоре на месяц по приглашению своего крестного — Валерия Прохорова уехала в Париж Нюша. Я полуслепой — еще не научившийся ориентироваться с одним глазом, с постоянными головокружениями, все же как-то продолжал работать.
