После возвращения из тюрьмы в восемьдесят седьмом году работа в «Гласности», борьба за нее в откровенно враждебном мире, отнимали все силы настолько, что когда в почтовом ящике я вдруг нашел извещение из генеральной прокуратуры о своей реабилитации я даже не обратил внимания, что там были упомянуты только статьи 190' и 70-я Уголовного кодекса, но не статья о спекуляции. От реабилитации по этим статьям я официально отказался, когда обнаружил, что в этом же списке и убийца Судоплатов, но внимательная Татьяна Георгиевна Кузнецова решила, что и статья о спекуляции мне тоже ни к чему и познакомившись с делом получила постановление и о ее отмене «за отсутствием состава преступления».
Но, как это ни странно звучит, я еще почти лет десять не делал ничего, чтобы получить назад свои и семейные коллекции. Сперва потому, что совершенно не было ни времени, ни сил. Убийство Тимоши, конференции КГБ, Трибунал по Чечне, разгромы «Гласности» — все было важнее. Потом — вероятно потому, что не верил, что от них хоть что-то осталось. Но тут понемногу мне начали попадаться книги с репродукциями картин и икон из нашей коллекции. Сперва дважды переизданный, но ко мне гораздо позднее попавший альбом музея имени Андрея Рублева с тремя нашими иконами — апостолами Михаилом, Гавриилом и Спасителем на престоле конца XVI века. Потом издания киевских музеев русского и украинского искусства с картинами Ермилова, Богомазова, украинскими иконами. И я решил, что дошла наконец очередь и до коллекций.
Сразу же выяснилось, что одной отмены приговора для возврата вещей — мало, нужны отдельные решения судов, причем в России — свои, на Украине — свои. Сперва этим занялась штатный в те годы юрист фонда «Гласность» Ольга Анатольевна Кашеварова, но, конечно, по отдельному договору лично со мной.
И все оказалось не так уж безумно трудно при всей не то что редкости, а необычайной исключительности даже для мировой практики этого дела: я получил картины, рисунки, мебель, произведения прикладного искусства из десяти государственных музеев двух стран, да еще и приличную компенсацию из государственного бюджета России за украденные вещи. Впрочем, бесследно пропала и без всяких компенсаций тоже немало, а до четырех музеев я и сам не стал добираться.
Большой удачей было то, что Кашеварова до этого была судьей Киевского райсуда в Москве (и ушла из-за того, что не хотела выносить противозаконные приговоры по телефонным указаниям вышестоящих инстанций), а потому хорошо понимала, какое беспрецедентное дело нами передано в Бабушкинский суд. Но и сама судья Хомякова приложила немало сил и, как я понимаю, выдержала немалое сопротивление, чтобы довести до конца мое дело. Впрочем, в Бабушкинском суде по прежнему с большим уважением вспоминали давно уволенного (хоть он и был инвалидом войны, героем Советского Союза) судью, который еще в семьдесят пятом году пытался помочь нашей семье и вынес определение о возврате библиотеки. Но тут моя жена опоздала с жалобой — ее якобы распродали по рублю, то есть разворовали, на третий день после незаконной конфискации. Решение суда вернуло жене хотя бы необходимую мебель для жизни с двумя маленькими детьми. Может быть он даже хотел помочь и мне — следователь Леканов при последней встрече видя, что ничего они от меня не добились и понимая какого рода обвинение он сам сварганил, посоветовал мне написать ходатайство о рассмотрении дела в Бабушкинском суде, а не в городском, упомянув об этом судье как о своем знакомом. Но я Леканову не поверил, да и мой адвокат Юдович делать это мне отсоветовал. Так или иначе, но в Бабушкинском суде и по старой памяти, а может быть и по хорошему отношению к тому, что я делал потом, относились ко мне хорошо.
Для начала суд истребовал все документы, связанные с конфискацией, акты о передаче тех или иных вещей в различные музеи и учреждения. Потом были разосланы запросы о наличии в них наших вещей. Уже на этом этапе выяснились довольно неприятные вещи. Во-первых, бесследно исчезли все картины старых мастеров, описанные Викторией Марковой. Почему-то они не попали в Музей изобразительных искусств, хотя там были голландские натюрморты начала XVII века известных художников иногда более высокого качества, чем были в музее. Большой генуэзский вид порта с кораблями — семейная картина Фигнеров — был не только замечательно хорош, но и вообще не имел аналога в русских музеях.
Столь же неприятным был ответ из Гохрана, куда попали геммы и камеи, вероятно, у нас из раскопок моего родственника Арсеньева, который немало находил в своем двадцатикилометровом поместье возле Нового Афона на Черноморском побережье. Из Гохрана сообщили, что полученные камни рассыпаны по разным отделам и их невозможно теперь выделить.
