Особенно забавным был ответ из Института Востоковедения. Бывший ученный секретарь института сообщал, что переданные ему японские картины на шелку находятся в сохранности, кроме одной (из коллекции Сергея Прокофьева) пропавшей неизвестно куда и редчайшего русского резного деревянного креста XV века в серебряной оправе с мощами десяти святых. Его он «нуждаясь в деньгах» (так и написано) продал президенту академии наук Осипову (а тот без зазрения скупал краденое государственное имущество).
И все же очень многое было найдено. В Третьяковской галерее, в музее им. Андрея Рублева, в Останкинском дворце, в музее Тропинина, в музее истории Москвы, в музеях Херсона и Таганрога. Возвращение происходило по-разному: в Третьяковской галерее зам. директора Лидия Иовлева возвращая мне икону, на мое замечание, что это, вероятно, им приходится делать в первый раз, тут же ответила:
— Нет, что вы — мы возвращали картины Лидии Руслановой.
То есть единственный раз пятьдесят лет назад из моря в том числе и совершенно незаконных приобретений.
В музее Рублева, его директор Попов отдал пять икон мне (точнее судебному исполнителю) неохотно, но безропотно, но его заместительница — кандидат философских наук, крупный в прошлом специалист по коммунистическому воспитанию молодежи, а теперь — ревностная христианка стремящаяся с помощью патриархии (отдав туда половину музея) стать его директором, обвинила его в разбазаривании фондов и написала пару статей — естественно в «Советской России» и у Проханова в газете «Сегодня». Меня там тоже косвенно задели, причем вполне клеветнически. Сам я отношусь к этому вполне равнодушно, но тут пожалел дирекцию музея и попросил адвоката (у Костанова) написать заявление в суд об оскорблении чести и достоинства. Сам я пришел только на одно заседание — с меня и этого хватило. Какие-то хоругвеносцы толпой требовали передать все имеющиеся в мире иконы в православные церкви.
Мои напоминания, что у императора Николая II была личная коллекция икон, что патриарх Тихон благословил коллекционеров спасающих русские иконы от уничтожения, что в храме, где постоянно меняется температура и влажность, невозможно создать необходимые условия для хранения и реставрации, что и без того уцелело не более двух процентов древнейших русских икон и если их раздать по храмам, изъяв из музеев и частных коллекций, то погибнут и последние — вероятно, лучшее, что создано русским народом за всю свою тысячелетнюю историю — никак на них не действовали.
Поскольку к тому же клевета в мой адрес в статьях была очевидна (что-то было наврано относительно причин ареста и, кажется, рассказывалось, что я сам ездил и откуда-то вытаскивал иконы, чем я отродясь не занимался и, главное, это было все прослежено следствием) суд они все же проиграли.
Но оставались музеи Украины, да к тому же я вознамерился получить компенсацию за библиотеку, мебель, картины старых мастеров (к счастью не все было в моей московской квартире) и другие украденные вещи.
Решение московского суда теперь уже для Украины было недействительно, к тому же уговаривая меня с ними сотрудничать, чины из КГБ изредка говорили:
— Вот видите, как мы хорошо к вам относимся — коллекцию у вашей матери не забираем, хотя имеем право.
И, действительно, только в восемьдесят первом году, то есть после моего освобождения, они устроили в Киеве новое судилище (поскольку пропустили все сроки) и несмотря на свидетельства киевских профессоров о том, что коллекция существовала до моего рождения, вынесли еще одно решение о ее конфискации и разделили по музеям, причем Киевский музей русского искусства играл в этом разделе центральную роль.
Мне тут же предложил свою помощь новый «демократический» председатель КГБ Украины, с которым меня познакомила Генрих Алтунян, но я идя к нему в кабинет на Владимирской, просто подошвами чувствовал, что подо мной камеры, в которых умирал Гелий Снегирев, и предпочел помощь обычного адвоката.
Через год этот председатель демократического КГБ выставил свою кандидатуру на пост президента Украины и его секретарь тут же мне позвонил — не дам ли я интервью о том, какой он хороший человек. Но я сказал, что слишком плохо его знаю, да и действительно ничего о нем не знал, кроме того, что и в СССР он был генералом КГБ.
