Впрочем, я никаких объяснений не писал, а тут же начал писать заявление в прокуратуру о противоправных действиях работников милиции, требуя расследования и возбуждения уголовных дел. Довольно скоро, увидев, что перепугать меня не удается, милицейское начальство поочередно начало мне предлагать:
— Ну, ладно, мы порвем эти рапорта, но и вы не отправляйте заявление в прокуратуру.
Я равнодушно отвечал, что это не должно их волновать — каждый пусть занимается своим делом — они пусть опрашивают чуть ли не десяток свидетелей моих хулиганских действий, я, как председатель фонда, занимающегося правонарушениями в силовых структурах, буду делать свое дело.
В конце концов эти уговоры дошли до полного неприличия — седой полковник, начальник отделения, уговаривая меня не отправлять заявления в прокуратуру (а на самом деле, конечно, уже получив приказ хоть как-то замять это дело), сказал мне:
— Ну хотите я стану перед вами на колени, — и уж чуть ли не стал нагибаться.
И тут я сдался. У меня к тому же была и другая причина — лететь в Рим я должен был на следующий день, но в этот надо было еще что-то сделать: у меня то ли не была получена виза, то ли не был выкуплен заказанный билет. И у меня просто не было времени на разговоры в милиции, а, возможно, и в суде. Сама же реальная возможность получить пятнадцать суток меня тревожила мало — это была бы любопытная компенсация за пропущенную конференцию ООН, но уж если ехать в Рим, то нужно было уйти из милиции поскорее. И я сказал:
— Не знаю, где вы живете, но я как вы теперь знаете, на самом деле живу рядом и мне не безразлично то, что делается по-соседству. Хорошо, я не отправлю сегодня заявление в прокуратуру и завтра на неделю уеду из Москвы. Но когда я вернусь, хотя обычно я по ночам в кафе не бываю, но тут обязательно изредка буду заходить. И если увижу хоть раз ваших сотрудников, пришедших за поборами, это заявление (срок давности для него не истечет) в тот же день будет отправлено.
Тогда это еще действовало. Когда я вернулся из Рима, мама отдала мне деньги, которые ей принесли из вытрезвителя и я, действительно, несколько раз поздним вечером заходил в это кафе и обычной «проверки документов» больше там не видел. Даже у стоявших неподалеку частных водителей, промышлявших извозом от станции метро менты перестали года на два вымогать деньги. К несчастью, тогда и теперь обычно бывают гораздо более страшные истории, в том числе и с очень известными людьми. К примеру, был жестоко избит и без того уже ходивший после ранений в корсете летчик, герой Советского Союза, одно время секретарь Совета безопасности Дагестана Толбоев — то же чем-то не понравившийся московским милиционерам. Один из редчайших разумных и порядочных людей, встречавшихся мне в российской администрации.
Я уже упоминал, что около двухтысячного года происходило возвращение уцелевших частей наших семейных коллекций из музеев сперва Москвы (скажем, до Таганрога, где остались несколько наших икон, я так и не добрался), а потом и Украины (но здесь я не добрался до Херсона). Это, вероятно, трудно себе представить со стороны, но лишь через двадцать с лишним лет я впервые начал этим заниматься при всей сфабрикованности, причем какой-то глупой, обвинений в спекуляции, которые были основанием для конфискации.
