Я уже писал о том, что не нужно было превращаться из численно незначительной, но очень заметной части российского демократического движения, повторявшей во всех охотно предоставленным им СМИ «это мы победили», в правозащитников. Не надо было принимать самое активное участие в уничтожении демократического движения в России, как Рогинский и Ковалев, или пассивно поддерживать этот процесс. Не надо было поддерживать разгром российского парламента и принятие авторитарной конституции. Наконец, они могли перечеркивать собственное прошлое, у некоторых не только лагерное и тюремное: Ковалев был одним из самых популярных политиков (самой популярной «ширмой» режима Ельцина) (использовал ли он это – другое дело), Буковский едва не стал (и хотел этого) мэром Москвы, Алексеева пробиралась во власть, как могла, но слишком поздно этим занялась.
Перечеркивать свои судьбы, опиравшиеся на демократическое движение России, они, конечно, имели право, но при этом, как очевидность, перечеркивалось и все то, совсем немалое, чего смогло добиться демократическое движение в целом, пока оно существовало и оказывало влияние и на президента и на Верховный Совет. Косвенно перечеркивались судебная реформа, запрет, введенный еще в 1990 году Советом Конституционного надзора (и отмененный Ельциным в декабре 1991 года), на использование в государственной практике любых неопубликованных указов и инструкций (парализовавший легальную деятельность КГБ), создание «самиздата» – демократической печати по всей стране и никогда не реализованный, но вполне приличный на бумаге Закон о печати (а на самом деле демагогическое прикрытие реально возникшей цензуры) и многое, многое другое. Это единодушное мнение правозащитников о том, что они никогда ничего не стоили и ни на что не были способны, оскорбило меня больше, чем клеветническая статья о конференции фонда «Гласность».
Работу «Гласности» надо было прекращать. Для этого было много причин, но главная одна: мы семнадцать лет боролись не жалея ни здоровья, ни жизни с самой зловещей силой, которую создала в своей истории Россия – Комитетом государственной безопасности; предсказали его приход к власти, устояли до той поры, когда выяснилось, что к управлению страной эта уголовная организация не способна, но больше уже ничего сделать не могли. Начиналась новое время: управление Россией уже разложившимся (как коммунистическое руководство) трупом этой структуры, который, однако, вполне еще был способен просидеть на троне, как давно умерший китайский император, еще лет двадцать – заражая и без того вымирающую и отравленную страну все новыми дозами трупного яда. Ничего сделать мы уже не могли. Вероятно, мы плохо работали, если в отличие от других, все понимая, допустили эту катастрофу, но все определялось не только силой противника, но и нашими весьма скромными способностями и возможностями. Делать вид, что я еще что-то могу, реально кому-то помогаю – то есть обманывать окружающих – мне было противно.
Когда-то, в восемьдесят третьем году, после моего второго ареста один из пяти моих следователей спросил с неподдельным интересом:
– Сергей Иванович, зачем вам все это нужно – выпускать какой-то бюллетень, защищать людей, озлобленных на власть? У вас же все есть – я знаю, что вы гораздо богаче меня. Если бы хотели, продолжали бы печататься, да и остальную часть семейной коллекции мы бы вам вернули. А так была одна тюрьма, теперь будет вторая…
Это был тот же следователь, который на мою демагогическую жалобу, что первый раз дело было сфабриковано, потому что сотрудники КГБ постоянно агитировали меня сотрудничать («разве плохого человека будут звать в КГБ?») и рассказ о том, что мне сулили дачу в Красногорске и какие-то немыслимые заработки, коротко заметил: «Все равно бы обманули…»
Но на этот раз я ответил вполне серьезно, что хочу, чтобы хотя бы мои дети жили в лучшей стране, чем я.
Теперь я в своей личной жизни тоже мог подвести итог: сын мой Тимоша вскоре после «победы демократии» в России был убит сотрудниками КГБ; после предупреждения, что «сохраняется опасность для вашей жены и дочери» им, не желавшим уезжать из России, пришлось просить о защите у правительства Франции.
