Комплексует и раздражена — Дания выбрала ничегонеделание, несмотря на все мои и ее разговоры с Кристианом о перспективах.
— Если бы в тебе осталась хоть капля любви к России, ты бы так себя не вела, — упрекнула старшую сестру Ольга.
— Любви к чему? — высокомерно фыркнула Ксюша. — К чудовищной погоде и страсти к варварской демонстрации богатства?
Оля посмурнела — камень прилетел в нужный огород.
— Просто ты завидуешь моей блестящей свадьбе, королева-нищенка, — вернула «подачу» с большими процентами.
— Милые дамы, — влез я. — Прошу вас извиниться перед друг дружкой и помириться — меньше всего мне сейчас нужны семейные ссоры.
— Девочки, не ругайтесь, — поддержала меня Дагмара.
— Прости, — буркнула Ольга.
— Принимаю твои извинения, — неприятно ухмыльнулась Ксюша. — А за собой я вины не чувствую, — поднялась из-за стола. — Но, коль вы считаете иначе, я отправлюсь замаливать свои грехи, — направилась к выходу из столовой. — На Валаам! — громко бросила нам напоследок и изволила лично хлопнуть за собою дверью погромче.
Слуг-то зачем так пугать?
Бросив в стерилизатор окровавленные инструменты, Колька — так его звали в почти забытом деревенском прошлом — шагнул к умывальнику и бросил покрывшиеся той же субстанцией одноразовые перчатки в мусорное ведро с надписью «Мед. Отходы биол. Опасн.».
— Николай Иванович, всё, — не сразу понял старательно оттирающий усталые руки доктор слова заглянувшей в палатку медсестры.
Восемнадцать часов на ногах, в душной «операционной палатке», по уши в крови, человеческой плоти, застрявшем в ней железе и — порой — отпиленных хирургической пилой костях, с которых беспощадный «бог войны» содрал почти все мясо.
— Спасибо, Марфа, — нашел в себе силы поблагодарить Николай Иванович и проследил взглядом в зеркало над умывальником путь своего последнего в это дежурство пациента.
Повезло — четыре осколка «поймал» тридцатидвухлетний уроженец Тамбовской губернии, и все удалось извлечь так, что после демобилизации можно будет впечатлять дам шрамами и тихонько, про себя, остаток дней благодарить Бога — один из осколков убил бы солдата, если бы на пути не встал походный молитвенник в нагрудном кармане. Невелика книжица, а гляди ж — уберегла!
Закончив мыть руки, доктор при помощи Марфы снял передник, халат, шапочку, маску и остался в почти гражданской одежде.
— Спасибо, — снова поблагодарил медсестру и вышел из палатки, чувствуя, как подкашиваются ноги, доселе крепко державшие его на земле.
Вдохнув тревожно пахнущий кострами, запахами кухонь, перепаханной ногами, колесами и копытами землей, и — совсем немного — болезнями и медицинскими препаратами, доктор вынул из кармана портсигар и закурил. Первая за долгое время папироса ударила в голову, и Николай Иванович решил, что ею дышать ему приятнее и направился по обочине широкой, разбитой колеями дороги медицинского сектора полевого лагеря.
Фронт в непосредственной близи от города Перемышля — всего в десяти километрах, под ногами уже — земля Австро-Венгрии, а значит будущая родная, однако здесь, в лагере, кроме очень далеких, растерявших мощь звуков взрывов, было спокойно: австрияки забились в норы, подвалы крепостей и траншеи и не могли высунуть оттуда носа.
«Абсолютное превосходство в воздухе» — так знакомые офицеры характеризовали происходящее. Дирижабли и бомбардировщики беспрепятственно сновали по небу от линии фронта до аэродромов и причальных вышек, где получали топливо, техобслуживание, новую порцию смертоносной начинки, при необходимости — смену пилотов, и благодаря этому первая неделя кампании прошла для Русской армии архиудачно. Без артиллерии, которой на ближайших, самых крепких линиях обороны почти не осталось, австрияки не могут потревожить покой полевого лагеря.
«Восемь», — всплыло в голове прошедшего перед палаткой «морга» Николая Ивановича количество тех, кому было невозможно сегодня помочь.
Именно «невозможно» — будь хоть малейший шанс, доктор бы «вытащил» каждого, но…
Тряхнув головой, Николай Иванович выбросил ненужное из головы. Просто устал. Сейчас он вернется к себе в личную палатку, где адъютант уже приготовил бадью с горячей водой, хорошенько вымоется и проспит свои законные десять часов — такой график смен он с коллегами установил на условно-мирные дни, когда из-за отсутствия больших наступлений на вражеские позиции санитарные потери, прости-Господи, невелики.
Усталость обернулась хандрой, и выпускник некогда открытого Георгием Романовым медицинского университета прибег к верному средству борьбы с ней, вспомнив студенческие годы. Особенно — первый, когда он из деревни попал в настоящий дворец. Сколько часов они с другими первокурсниками бродили по дышащим самой Историей коридорам с открытыми от удивления ртами? С каким уважением, вниманием и прилежанием слушали преподавателей и старательно конспектировали каждое их словечко, крепко-накрепко запомнив слова Его Императорского тогда еще Высочества Георгия:
