Кенникоты изучали Миннеаполис; ходили по серым каменным корпусам и новым бетонным элеваторам величайших в мире мукомольных заводов. Здесь Кенникот был разговорчив и интересовался техническими подробностями насчет клейковины, куколеотборников и «муки № 1 крупного помола». Они глядели с горы через Лоринг-парк и площадь Парадов на башни собора святого Марка и красные кровли домов, взбирающихся по склонам Кенвудского холма. Катались по окаймленным садами озерам, любовались особняками магнатов растущего города, владельцев мукомольных и лесопильных заводов и торговцев недвижимостью. Рассматривали маленькие причудливые бунгало с увитыми плющом беседками и садовыми дорожками и дома с отделкой из штукатурки или цветной плитки, с балконами и стеклянными крышами. Видели какой-то невероятной величины дворец над озером Островов. Бродили по блещущему новизной кварталу доходных домов – не унылых небоскребов, как в восточных городах, а низких зданий из приятного для глаза желтого кирпича, где каждая квартира имела остекленную веранду с креслом-качалкой, алыми подушками и русскими медными чашками. Видели они и нищету, ютившуюся в шатких лачугах между лабиринтом рельсовых путей и склоном изрытого карьерами холма.
Они видели протянувшиеся на целые мили улицы, которых не знали в те годы, когда были поглощены учением в колледже. Они чувствовали себя настоящими путешественниками и в порыве взаимного уважения восклицали:
– Ручаюсь, что Гарри Хэйдок ни разу не исходил город так, как мы. Разве у него хватило бы ума разобраться в машинах на мукомольных заводах или специально пойти и осмотреть эти пригороды? Нет, у нас в Гофер-Прери нет таких ходоков и путешественников, как мы с тобой!
Они дважды пообедали с сестрой Кэрол, испытывая при этом скуку и чувство той близости, какая бывает у женатых людей, когда они внезапно убеждаются, что им одинаково несимпатичен родственник одного из них…
И так, с теплым чувством друг к другу, но усталые, встретили они тот вечер, когда Кэрол должна была пойти на спектакль драматической школы. Кенникот предложил не ходить:
– И без того устали от всех этих хождений. Чего, кажется, лучше – лечь пораньше и отдохнуть как следует.
Только из чувства долга Кэрол вытащила его и себя из теплого отеля в душный трамвай, после чего они поднялись по ступеням из песчаника в мрачный особняк, приспособленный под драматическую школу.
Они очутились в длинном выбеленном помещении с протянутым поперек неуклюжим раздвижным занавесом. Откидные стулья были заняты публикой, которая казалась только что выстиранной и выутюженной. Это были родители учеников, студентки, пришедшие по обязанности преподаватели.
– Похоже на то, что будет изрядная чепуха. Если первая пьеса нам не понравится, мы уйдем, – с надеждой сказал Кенникот.
– Хорошо! – зевая, согласилась Кэрол.
Усталыми глазами она пыталась разобраться в списках действующих лиц, затерявшихся среди безжизненных объявлений о роялях, нотных магазинах, ресторанах и кондитерских изделиях.
Пьесу Шинцлера они смотрели без большого интереса. Актеры и двигались и говорили натянуто. Фривольности спектакля не успели разбудить в Кэрол притупленную провинцией насмешливость ума, как занавес уже опустился.
– Не вижу в этом ничего особенного. Не навострить ли нам лыжи? – предложил Кенникот.
– Давай посмотрим еще следующую: «Как он лгал ее мужу».
Выдумка Шоу позабавила ее и озадачила Кенникота.
– Что-то уж чересчур смело! Я думал, будет просто смешная комедия. Кому может понравиться пьеса, где муж сам хлопочет, чтобы кто-то ухаживал за его женой? Таких мужей и на свете не бывает. Может, пойдем?
– Я хочу посмотреть вещицу Йейтса «Страна моей мечты». Я любила ее в колледже. – Теперь Кэрол совсем проснулась и говорила убедительно и настойчиво. – Ты не особенно заинтересовался Йейтсом, когда я его тебе читала, но вот увидишь, на сцене придешь от него в восторг.
Большинство исполнителей были неповоротливы, словно ходячие дубовые кресла, а декорации были странно скомпонованы из темных сукон и грузных столов. Но Мэри Бруин была стройна, как Кэрол, у нее были большие глаза и голос как утренний колокольчик. Этот голос унес Кэрол далеко от сонного, провинциального мужа и рядов благосклонных папаш и мамаш в тишину избушки под соломенной крышей, где в зеленом полумраке у окна, затененного ветвями лип, она склонялась над старой хроникой, повествовавшей о призрачных женщинах и древних богах.
– Н-да, черт возьми, недурная девочка играла в этой пьесе, прехорошенькая! – сказал Кенникот. – Не остаться ли уж и на последнюю вещь? А?
Кэрол задрожала и ничего не ответила.
Снова раздвинулся занавес. На сцене не было ничего, кроме длинных зеленых драпировок и кожаного кресла.
Два молодых человека в коричневых одеяниях, похожих на чехлы от мебели, бессмысленно жестикулировали и изрекали непонятные фразы, исполненные гулкого звучания и многократных повторов.
Кэрол впервые смотрела Дансейни. Она посочувствовала ерзавшему на стуле Кенникоту, который нащупал в кармане сигару и с огорчением оставил ее там.
