Но затем произошло немыслимое. Внезапно над нашими головами возникла вспышка, и что-то пробило крышу. Дым и пыль заполнили сангар, и в течение мгновения или двух мы, в ошеломлении, почти ничего не могли разглядеть. Сначала я подумал, что взрыв был благополучно поглощен слоями веток, камней и гофрированного железа, когда мина прорывалась сквозь нашу крышу, потратив всю свою энергию, но затем я посмотрел вниз, на картонный «коврик» у своих ног, и увидел, что там образовалась лужа крови. Я крикнул остальным, чтобы они тоже осмотрелись, и вдруг мы все начали ощупывать себя, чтобы проверить, не задело ли нас.
После послышался чей-то крик:
— Ааааааа! — и тут же у меня возникла мысль: «Слава Богу! Попали в него, а не в меня». Потом мы с Ником смогли вместе посмеяться над тем, что у него оказалась такая же реакция, — мы молча выразили свое облегчение точно такими же словами.
Оказалось, что Тафф ранен в спину и сильно кровоточил. Мы оторвали верхнюю часть его формы и наложили на рану толстую повязку, после чего вкололи морфий из шприц-тюбика, который, как и все мы, он носил на шее. Но пока не прекратился минометный обстрел и огонь из стрелкового оружия, мы мало что могли сделать, кроме как надеяться, что в сангар не попадет очередной снаряд.
Минут через пятнадцать или около того, вражеский огонь ослаб и, наконец, сошел на нет. Мы сразу же вышли на связь и попросили штаб прислать вертолет для эвакуации, тем временем вытащив Таффа наружу и наложив на рану сменную повязку.
Тщательный осмотр внутренней части сангара позволил установить, что произошло. 12,7-мм бронебойная пуля от крупнокалиберного пулемета «Спарган» советского производства пробила крышу и сломала стальную балку, а затем разлетелась внутри сангара, отрикошетив от стен. В какой-то момент она, должно быть, задела спину Таффа с такой силой, что заглушила любую боль, которую он в противном случае почувствовал бы немедленно. После этого пуля зарылась под картон на полу, где я ее и нашел. На ней не было ни следа. Только после того, как я заметил кровь, и мы начали осматривать себя, к Таффу вернулись ощущения, а вместе с ними и боль. Однако нам всем очень повезло. Если бы пуля попала точно в цель, то любой из нас троих мог оказаться тяжело раненым или даже убитым. Как бы то ни было, Тафф вернулся из госпиталя через неделю, ничуть не пострадав от близкой встречи с бронебойной пулей.
Если бы среди нас были погибшие или серьезно раненые, все могло бы сложиться иначе, но во время той четырехмесячной службы моя часть эскадрона «D», казалось, жила без особых проблем. Было несколько пострадавших в других отделениях, действовавших в других местах, но никто не был серьезно ранен. Однако я не потерял уважения к
Но как бы это не показалось странным, но несмотря на то опасное, утомительное или неудобное время в Омане, я наслаждался своим пребыванием там. Правда, я не очень сожалел, когда в мае 1973 года наша служба там закончилась, но и забывать о ней не спешил. Я достиг совершеннолетия — как солдат, имею в виду — и при этом усвоил несколько ценных уроков. Я узнал, каково это — оказаться под огнем, и как легко отнять чужую жизнь. Мое будущее в качестве солдата больше не внушало мне никаких опасений. Я узнал, что могу выдержать и что могу вынести. Не знаю, стал ли я лучше в результате пережитого, но определенно стал гораздо более уверен в себе.
В середине срока службы на «Диане-1» мне дали три дня на отдых и восстановление. Это время я провел в УАГ, попивая пиво, болтая и обмениваясь военными историями с другими ребятами из эскадрона «D», которые также находились на отдыхе. Однажды я посетил военную лавку в Салале и купил кассетный магнитофон, который сейчас показался бы довольно устаревшим оборудованием. По возвращении на «Диану-1» я разместил аппарат на стене сангара, чтобы записать наш бой при следующем нападении
