Глаз идола [сборник] полностью

— И не забудьте о Престоне Уотерсе, ювелире, — встрял Пристли и явственно передернул плечами; не иначе, вспомнил о кошмарной судьбе, что постигла того самого ювелира из Найтсбриджа, который отсчитал нам за камень двадцать пять тысяч фунтов.

— Если вас интересует мое мнение, эта вещица проклята, — подытожил я, сгребая со стола ненужную утварь, чтобы расчистить место под только что принесенный графин шотландского виски.

Тяжко вздыхая, Фробишер плеснул по доброй порции в четыре стакана.

— Благодарю, но я всё же воздержусь, — поднял ладонь Пристли, стоило Табби поднести горлышко наклоненного графина к пятому стаканчику. — Уж лучше глотну еще немного этого портвейна. Виски разъедает мне горло, рвет в клочья. Единственный глоток заставит меня целую неделю питаться хлебным мякишем, размоченным в молоке.

Фробишер кивнул; без сомнения, его только обрадовал отказ Пристли присоединиться. Подняв стакан, он втянул в себя немного виски и с выражением полнейшего блаженства на лице покатал напиток во рту.

— Вот то, что нужно! — расслабившись, выдохнул он. — Если что-то и способно выманить меня из буша, то уж точно не золото и не женщины, верно вам говорю. Нет, сэр! Не золото и не женщины…

Я предположил, и не без оснований, что роль приманки для Табби Фробишера подошла бы разве что виски, но сам он не получил шанса подтвердить или опровергнуть эту мою догадку. Моими же стараниями.

— Как вы думаете, профессор, где рубин пребывает теперь? — поспешил я спросить, едва пригубив свою порцию скотча. — Вернулся ли он в музейную экспозицию?

— Вообще говоря, музей от рубина отмахнулся, — покачал головою Сент-Ив. — Его предлагали в дар, но музейщики ответили отказом.

— Дурачье! — фыркнул Фробишер. — Не может такого быть, чтобы они купились на нелепые россказни про мумбо-юмбо с проклятием. Только не чертов музей!

Сент-Ив развел руками:

— Нельзя отрицать, что камень всё же стоил им массы неприятностей: вооруженный грабеж, убийство и прочее… Вполне вероятно, они приняли человека, предложившего им рубин, за любителя глупых розыгрышей. Готов поверить, что они не рассматривали предложение всерьез.

— А я готов спорить, что их охватил страх, — вмешался Пристли, который сам проникся суеверным трепетом перед драгоценным камнем за годы, минувшие с нашего возвращения. — Давно уже жалею, что мы не похоронили этот чертов рубин вместе с Кракеном. Помните тот жуткий стон в джунглях? Это кричали не какие-то там каннибалы.

Хасбро приподнял бровь.

— И кто же, по-вашему, кричал, сэр? — спросил он тоном вышколенного дворецкого, словно предупреждая: любой ответ покажется сейчас и глупым, и никчемным.

Уставившись в свой стакан, Пристли пожал плечами.

— Я предпочитаю верить, — ответил вместо него Сент-Ив, философ до мозга костей, — что это стонали сами джунгли. Ведь мы выкрали частичку их сердца, откололи себе на память кусок их души. В тот самый момент меня охватило то ощущение ужасного проступка, какое завладевает мною всякий раз, когда при мне сносят прекрасное здание или пилят величественное дерево… которые, возможно, повидали смену десятков королей и за долгие века впитали их историю и славу… Улавливаете мысль?

Хасбро кивнул. Мне было ясно, что он тщательно взвешивает такую возможность, рассматривая ее с разных сторон. Пристли погрузился в собственные размышления, вроде бы почерпнутые из бутыли портвейна, но мне показалось, что он склоняется к той же точке зрения; вот только Пристли при всем желании не смог бы высказать ее столь ясно и даже поэтично. Хотите добраться до сути — положитесь на профессора.

— Чепуха! — отрезал Фробишер. — На вашем месте я выковырял бы оба камня, вот что я сделал бы. Представьте, что этих рубинов два. Идеальная пара! — Он сокрушенно помотал головой и тихо добавил: — Да, сэр… Я отдал бы свой пенсион за возможность хотя бы раз глянуть на этот рубин. Одним глазком.

Едва заметная и, быть может, чуть печальная улыбка вновь возникла на лице Сент-Ива. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда табачный кисет и, развернув, вытряхнул на ладонь шарик из папиросной бумаги размером с пару грецких орехов. Внутри обнаружился драгоценный глаз идола — тот самый.

Фробишер с криком вскочил на ноги; кресло отлетело в сторону и с глухим стуком завалилось на ковер. Дремавший у камина Айзекс вздрогнул, поднял голову и посоветовал Фробишеру проваливать куда подальше. Но тот, потрясенный хладнокровием Сент-Ива и размерами лежавшего на краю стола великолепно ограненного рубина, алого, как жидкая кровь, и сверкавшего пламенеющими искрами отсветов, не слышал ничего. Приоткрыв рот, Фробишер навис над камнем, мысленно прощаясь с пенсионом.

— Но как же… — начал было я, пораженный ничуть не меньше Табби. Пристли отшатнулся, словно перед ним вдруг возникла готовая к броску змея, и закусил чубук трубки так, что лязгнули зубы.