Лишь когда возня на лужайке закончилась, прапорщик позволил себе поднять глаза. Увиденное – согнутые в коленях женские ноги, торчащие из зеленой травяной бахромы, – заставило его сделать глубокий, словно последняя затяжка, вдох, а потом осторожно выпустить воздух сквозь сложенные трубочкой губы.
Ух-х-х…
Угомонились. Пацанчик, нетерпеливый и неумелый, как годовалый кобелек, проерзал на девке всего ничего, минуту с небольшим, но этого времени хватило, чтобы левый носок прапорщика пропитался кровью. Паскудник! Хорошо еще, что на его месте не очутился настоящий мужик, способный оттянуть ритку-маргаритку с толком, с расстановкой. Тогда себя хоть наручниками к ветке приковывай.
Наручниками, которых нет.
Сосчитав до тридцати, прапорщик проверил, не сильно ли топорщатся его брюки спереди, спрятал нож и неспешно вышел из укрытия.
– Это ещ-ще ч-что такое?! – рявкнул он, налегая на шипящие согласные, которые, как известно, воздействуют на человеческую психику устрашающе. – Тут вам не бордель, тут охраняемый объект, мать вашу промеж ушей! А ну пошли вон, любовнички, покуда в дежурную часть не доставил. – Прапорщик сфокусировал налившийся дурной кровью взгляд на часто мигающих глазах девки. – Там вас и вздрючат, и окучат, и уму-разуму научат. Уматывайте, покуда я добрый!
Верещагина-младшего долго уговаривать не пришлось. Мячиком подпрыгнув с земли, он живо натянул штаны и припустился наутек пуще очумелого зайца. А девка форсить вздумала. Лениво встала, отвернулась, неторопливо натянула свои трусишки-невидимки, да еще задом под конец вильнула, как заправская потаскуха, которой поиметь мужика мало, ей еще и подразнить его охота.
– Ах ты стерлядь курляндская!
В три прыжка прапорщик добрался до нее и так приголубил пинком, что девку будто вихрем подхватило, отбросив к дальним кустам.
– Манатки не забудь. – Он швырнул ей комбинезон. – И чтобы через минуту духу твоего тут не было.
Девка управилась даже чуточку раньше. «И слава богу», – устало подумал прапорщик, с трудом разжимая стиснутые челюсти. Чуть не дошло до греха. Ведь, продлись испытание еще немного, изнасиловал бы он шпионку, как пить дать, изнасиловал бы.
Прапорщик опустил голову, разглядывая перед своих штатских брюк.
Там не то что оттопыривалось, там колом стояло. Не осиновым, дубовым. Сплюнув, прапорщик покинул поляну, чтобы без свидетелей отрапортовать об успешном выполнении задания. Передвигался он слегка враскорячку. Совсем не той легкой, скользящей походкой, которую демонстрировал час назад.
В Москве пробило два часа пополудни, в Каире был час дня: оба города, разделенные морями, реками, горами и границами, одинаково страдали от жары, смога и автомобильных пробок. Саша Горовец даже подумал, что если закрыть глаза и только слушать гул моторов и вдыхать гарь, то можно запросто представить себя находящимся в российской столице, а не в египетской.
Но дремать было некогда. Тронув задумавшуюся Наташу за плечо, он показал жестом на зеленый глаз светофора. Они молча пересекли улицу и приблизились к стоянке такси с оранжевыми пластинками.
С того момента, как Саша назвал Верещагину
Или на веревке с петлей-удавкой. Прямиком к краю пропасти.
Даже небольшая сумма, выданная Сашей на покупку сувениров, не улучшила настроение Наташи. Сто баксов – это только сто баксов, а жизнь стоит гораздо дороже. Наташе абсолютно не хотелось на рынок, куда сопровождал ее Саша. А его обещание свозить ее потом
Нервно постукивая босоножкой, Наташа остановилась на солнцепеке, отдав Сашу на растерзание таксистам. Он не столько торговался, сколько отбивался от желающих отвезти пару хоть на край света.
– Пятнадцать, – твердил Саша, ворочаясь в плотной толпе египтян.
– Сорок, – кричали ему в ухо.
– Тридцать!
– Пятьдесят!
– Меньше двадцати пяти никак нельзя!
