– Ну, потому что я тебе клянусь всем самым прекрасным на свете.
Анри поцеловал ее в голову. Мона довольно фыркнула и тоже чмокнула худые дедовы пальцы, сплетенные со своими. Они направились к небольшому, как и предыдущая картина, пейзажу.
Перед нами пригорок. Если приглядеться, кажется, что мы находимся на вершине скалы, пригорок – оконечность этой площадки, а вокруг пустота. Поросший травой и папоротником выступ похож на высунутый язык, если смотреть на него изнутри рта. Подходит и другое сравнение – с кораблем: мы как будто на палубе, лицом к носу судна, только этот нос – кромка земли. На первом плане возвышается над спутанными корнями и обломками веток узловатый дуб, он занимает основное место на картине. От корявого, искривленного, сухого и в некоторых местах сломанного ствола отходят змеистые, поросшие мхом ветви, кое-где еще свисают порыжевшие листья. Слева от дуба пень с молодыми отростками. Вдали, за воздушным пространством раскинулся необозримый туманный простор без всяких признаков жизни. То ли это поля, судя по зеленоватым разводам, то ли море, судя по мазкам в сине-фиолетовой гамме. Вершина пригорка разрывает линию горизонта, проходящую чуть ниже середины полотна. С левого края эта линия упирается в две больших скалы, которые из-за расстояния кажутся крохотными. Единственное, что можно опознать в тумане, – это какой-то растительный островок в правой части картины. В небе над ним оранжевая полоса, переходящая к центру картины в желтизну, и на рваные облака “льется грусть закатов”[15]. И наконец, птицы, множество черных птиц придают композиции немного жизни и много символического смысла. Одни летают вокруг дерева и садятся на ветки, другие стаями кружат в чистом небе над пеленой предзакатных облаков.
Мона, натренированная на созерцание, могла теперь стоять и сосредоточенно смотреть на картину сколько угодно. Так что Анри сам вывел ее из задумчивости, заговорив тем же уверенным тоном, каким рассказывал про Гойю:
– Итак, это пейзаж Каспара Давида Фридриха. Тут представлены все три царства природы: растительное – деревья и трава, животное – вороны и минеральное – скалы на заднем плане. И все четыре стихии: земная твердь, небесный огонь, водяной простор, прозрачный воздух. Ну и главное, конечно, этот обнаженный дуб, чьи изломы и изгибы говорят о борьбе. Дерево похоже на ветвистую молнию, его вылепила, скрутила, изогнула сила ветра и круговерть времен года, и он сумел выстоять. Помнишь, что я говорил тебе о Никола Пуссене и его классической Аркадии, где царят стабильность и покой? Здесь все наоборот. Это дерево – вещественный образ нового лозунга: Sturm und Drang! “Буря и натиск!” Клич романтизма, нового течения, зародившегося в Германии в начале XIX века.
– А еще я помню, что, когда я назвала картину с влюбленной парой романтической, ты меня поправил.
– Это когда мы говорили о Гейнсборо? Ну да, потому что сегодня часто бездумно называют “романтичным” все трогательное и прелестное.
– Как семейный ужин с папой и мамой при свечах?
