– Да, такой вот парадокс. Но это еще не все. Сказанное Фридрихом означает, что воспроизведенное на полотне внутреннее видение может стать по-настоящему великим произведением лишь при одном условии.
– Каком же?
– Чтобы оно воздействовало на внутреннее зрение смотрящего. Не только на сетчатку, не только на эмоции, но проникло в самую глубь души. Другими словами, если узнать, обычная перед тобой картина или же образец великого искусства, сделай прямо противоположное тому, о чем я тебя всякий раз прошу.
– То есть?
– Закрой глаза! И жди, пока где-то в недрах твоего мозга возникнет – или нет – некое видение, идея или какой-то порыв, какие может вызвать только “Воронье дерево”.
Мона послушно закрыла глаза, и уже через несколько секунд, едва растаяли цветные пятна, которые всегда появляются под сомкнутыми веками, ощутила какое-то смутное чувство, нечто среднее между восторгом и тоской. В ней словно разрывался кокон детства. И разрасталось что-то мучительное, но манящее, как бездна, что-то, чего не выразишь словами. Птицы, извилистые ветви, сумерки – все словно предвещало пока неведомые горести; быть может, настанет час, когда они проявятся и назовутся, но до тех пор останутся ускользающими фигурами театра теней. Мона прикоснулась к “пейзажу-трагедии”.
Они вышли из музея. Небо в тот день было низким, казалось, оно совсем опустилось на землю и заволокло густой туманной пеленой силуэты прохожих. Мона подумала о своей бабушке, поискала и не нашла в памяти никаких воспоминаний, а спросить деда не решилась. Известно, каким гнетущим может быть молчание. Анри и Мона всю дорогу в Монтрёй молчали, но никакой неловкости в этом не было. Им вполне хватало того, что время от времени то дед сжимал в ладони пальцы внучки, то она отвечала ему тем же, – это подтверждало их чудесную общность. Они медленно шли по улицам и бульварам. Начался дождь. И вдруг Анри спросил:
– Шестьдесят шесть ворон – ты что же, сосчитала их?
– Нет, – робко ответила девочка, – я их
После очередного осмотра в Отель-Дьё Моне было очень не по себе. Хотя все показатели были превосходными: пульс, давление, рефлексы, зрачки. Доктору, который все еще был под впечатлением продемонстрированной пациенткой в прошлый раз остроты зрения, хотелось продолжить исследование, и он упомянул о некой программе, предназначенной для спортсменов, летчиков и военных. Она при помощи изображений на экране определяла способности человека видеть объемно, фокусироваться на конкретном предмете, анализировать местность, различать цветовые оттенки. Ван Орст предложил Моне подвергнуться такому испытанию в следующий раз. Тогда их встречи могли бы превратиться в своеобразную игру. Но Мону тревожили две оставшиеся непроговоренными вещи. Во-первых, обрывок фразы, услышанный два месяца назад: что значило это “пятьдесят на пятьдесят”? Она не знала и не решалась спросить. А во-вторых, тот случай в отцовской лавке, когда она на минуту ослепла, – об этом она тоже никому не сказала, потому что было страшно. Это умолчание тяготило ее, как скрытая ложь, приводило в какое-то оцепенение. Она и сейчас не находила в себе сил признаться, ее страшила даже, казалось бы, самая радужная перспектива: что тесты выявят у нее зрительные способности, выходящие за рамки нормы и не объяснимые ее диагнозом. Она совсем растерялась и вымученно улыбалась, чтобы скрыть смятение. Но мама заподозрила неладное. Ван Орст обхватил ее лицо руками, чтобы заглянуть в глаза и успокоить, но Мона глаза закрыла.
– Ну как, договорились? – спросил он.
– Да, – со вздохом ответила девочка. – Давайте в следующий раз попробуем…
– Отлично! В следующий раз протестируем тебя на компьютере.
– Я вообще-то говорю о другом.
– Вот как? О чем же?
Мона открыла глаза. Посмотрела на маму, потом на Ван Орста. И сказала, что готова попробовать подвергнуться гипнозу.
– О! – воскликнул доктор. – Это не просто хорошая новость, а огромный шаг вперед!
Камилла же была потрясена. Она ясно помнила ту теперь уже далекую минуту, когда Ван Орст предложил испробовать этот метод. Как испугалась тогда Мона, наотрез отказался Поль, а сама она из предосторожности промолчала. Хотя на самом деле идея гипноза ей скорее понравилась: в ней, как в ее собственной натуре, логичное сочеталось с иррациональным. Но она понимала, что решать должна сама Мона. Откуда же вдруг такая решимость? Видимо, в девочке сказывался материнский характер. Но в данном случае Камилла подумала еще и о таинственном психиатре, к которому дочь ходит по средам. Это определенно его благотворное влияние.
Мона не знала, что в ту среду они с дедом пришли в Лувр в последний раз, а он заранее жалел об этом и потому настроен был довольно мрачно. Его грустная физиономия не вязалась с яркими красками Джозефа Мэллорда Уильяма Тёрнера, чьей картиной заканчивался первый этап приобщения к искусству.
