– Ничего плохого. Но он обильно пользуется краской, которая называется желтый хром, это очень яркий пигмент с множеством оттенков, синтезированный и быстро получивший распространение в начале XIX века. Тёрнер обожал желтый цвет, это было его пристрастие, его мания. Его картины сверкают всеми оттенками: от янтаря, сиены, охры до золотисто-коричневого. Из-за этого над ним даже издевались: один карикатурист нарисовал его стоящим перед мольбертом с ведром желтой краски и половой шваброй. А прозрачная лучезарность – смотри, особенно вон там, где белые блики на реке, – достигалась за счет нарушения правил: готовя холст, Тёрнер делал не темный, как было принято, а светлый грунт.
– Расскажи еще про этот свет, Диди!
– Тёрнер интересовался физикой. И поэтому знал о достижениях науки, изучающей природу света. Кроме того, он восхищался творчеством французского художника XVII века Лоррена и часто копировал его картины, а Лоррен любил писать пейзажи, залитые солнцем, которое бьет прямо в глаза зрителям, ослепляет их. У Тёрнера картина тоже озарена светом, но природа не просто сияет: это золотое сияние словно исходит от самого холста и передается нам. Художник одержим безумной идеей: внушить нам такие же эмоции, какие мы ощущаем, когда соприкасаемся с природой вживую.
– Значит, он хочет, чтобы мы почувствовали природу так, как будто мы сами на природе?
– Именно так. Например, мы идем по лесу или даже плывем по морю в бурю. Легенда рассказывает, будто бы однажды он во время шторма привязал себя к мачте, чтобы, находясь в сердце бури, наблюдать ярость морской стихии. Пережив этот опасный опыт, он мог с полной достоверностью изображать кораблекрушения и бури, так что зрители чувствовали себя среди ревущих волн. И как знать, может, на этот раз он, чтобы написать пейзаж, влез в огонь.
– Отчаянный парень этот Тёрнер, еще, пожалуй, похлеще, чем ты.
– Он проходил пешком десятки километров в день в поисках сильных эмоций в духе “Бури и натиска” – течения, о котором мы говорили на прошлой неделе. Путешествовал налегке, имея при себе только фляжку, пару крепких ботинок да побольше блокнотов, в любую погоду и где придется: в Англии, в Альпах, в Венеции. Жаждал обрести просветление – это нечто большее, чем красота, нечто, заставляющее почувствовать ничтожность человека перед космическими силами.
Анри вспомнил фильм немецкого режиссера Вернера Херцога “Агирре, гнев божий”: тамошний вид на Мачу-Пикчу с горами в тумане как будто сошел с полотен Фридриха или Тёрнера. Когда начинающие кинематографисты спрашивали у Херцога, где им лучше учиться, чтобы пойти по его стопам, он отвечал: “Вместо того чтобы сидеть три года в киношколе, лучше отшагать три тысячи километров своими ногами”. Тёрнер наверняка это знал, подумал Анри и продолжил рассказывать, понизив голос:
– Давай теперь посмотрим, как проработано небо. Оно такое туманное, а на линии горизонта все и вовсе сливается: воду, землю и воздух не отличить друг от друга. Больше всего это видно в левой части картины, там вообще кажется, что перед нами мираж. Чтобы создать такой эффект, Тёрнер много лет изучал, как распространяются световые лучи в атмосфере. Он параллельно работал на бумаге с акварелью – это краски, которые разводятся водой, – и на холсте с плотными, густыми масляными красками. В то время в мире искусства акварель считалась второстепенной техникой, Тёрнер же не только облагородил ее, но и придал все свойства акварели, особенно ее водянистость, масляной живописи.
– Выходит, эта картина – как бы большая акварель, но написанная маслом!
– Вот-вот! Теперь заметь, что Тёрнер написал эту картину в конце жизни. На ней нет ни даты, ни подписи. Он никогда ее не выставлял, и нашли ее, вместе с другими картинами в том же стиле, у него в мастерской уже после его смерти. Остается вопрос: он что, действительно хотел, чтобы изображение на картине было так не похоже на реальность? Но никакого подтверждающего такое намерение документа не обнаружилось, так что нельзя исключать возможность, что это неоконченное произведение.
– Но, Диди! Какое может быть сомнение? Ведь мы бы почувствовали! Что ты такое говоришь! Лично я совершенно уверена, что картина такой и должна быть.
– Я тоже так думаю. Но учти: мы не можем смотреть на старинную картину так, как будто не знаем искусства, которое было позднее. Тёрнер умер в 1851 году и не мог знать ничего из позднейшей живописи. А мы с тобой знаем. И эти тысячи картин и картинок, которые мы видели миллионы раз, задним числом влияют на наше восприятие.
Мона ровным счетом ничего не поняла. Ей показалось, что она, как Тёрнер, привязана к мачте посреди шторма и должна разбираться в сумбурных дедовых объяснениях. Это было слишком сложно.
