Мона стояла перед картиной двадцать пять минут, изучая оттенки светлых красок на шкурах волов, создающие эффект живой плоти. Рассматривала она и коричневые с блеском земляные борозды, окаймленные травой. И вдруг мысленно упрекнула сама себя: “Ой! Дедушка велит рассматривать картины по-умному, а я думаю о шоколадной реке Вилли Вонки из фильма «Чарли и шоколадная фабрика»!” Чуть слюнки у нее не потекли. Эта “Пахота в Ниверне́” – такая же деревенская сцена, как “Похороны в Орнане” Курбе, но атмосфера тут совсем другая, и дело не столько в сюжете, сколько в живописной трактовке. Курбе нужен был темно-матовый колорит: пепел, грязь, а у Розы Бонёр все такое намеренно аппетитное, пухлые блестящие земляные слои и правда похожи на какао.
– Ну что, Мона, – прервал молчание Анри, – вот еще одна замечательная художница.
– Я прочитала ее имя на табличке, оно прекрасное: Роза Бонёр![16]
– Девятнадцатый век – время великих сдвигов и прорывов во всех областях жизни. Вот и Роза Бонёр – пример такого прорыва. Она совершила невероятное продвижение вверх по социальной лестнице. Родилась она в 1822 году в простонародной среде и должна была стать портнихой, но в тринадцать лет, вскоре после смерти матери – по бедности семья похоронила ее в общей могиле – она потянулась к живописи. Учил ее отец, сам художник. И в конце концов она достигла мировой известности, ее ценили даже в Америке. Чтобы пройти такой путь, ей пришлось проявить невероятную силу характера и преодолеть, не сгибаясь, массу предрассудков.
– Потому что она была женщина?
– Да, но не только поэтому. Она носила короткие волосы, курила сигары, надевала брюки, а для этого женщине требовалось получить специальное “разрешение на ношение мужской одежды”. Она не вышла замуж и жила с другими женщинами. Это была независимая личность, которая восставала против любого неравенства: мужчин и женщин, людей разных общественных классов, городских и сельских жителей. Но с этой картиной она пошла еще дальше.
Анри говорил негромким проникновенным голосом. Но Мона, вместо того чтобы слушать его, вдруг подошла совсем близко к картине, встала спиной к ней и лицом к дедушке, так что ее лицо оказалось в промежутке между двумя упряжками, широко раскрыла глаза и, улыбаясь, трогательным жестом подняла руку, как в школе на уроке: “Можно теперь я скажу?”
