– Вот, Диди, перед нами еще одно большое полотно на тему деревенской, крестьянской жизни. Крестьяне и их волы занимают решительно все место. Потому что художник хочет показать красоту этой жизни, всего, что ее составляет. Это и деревья на холме, и поле, и люди, которые в поле работают, и даже…
Она запнулась.
– Ну-ну, Мона, даже что?
– Я бы сказала, даже животные.
– Правда? Несмотря на то что у них с губ капает слюна?
– Да, Диди. Конечно, слюна капает, и вообще это волы, рабочий скот… и как-то странно называть их прекрасными… но все равно, по-моему, они прекрасны! Хотя, может, я ошибаюсь…
– Нисколько! И Роза Бонёр думала так же, как ты. Животные были для нее не менее прекрасны, чем люди. Она их обожала. Через несколько лет после написания этой картины, заработав живописью много денег, она купила большую мастерскую в Париже и имение рядом с парком Фонтенбло. Там и тут устроила настоящий зверинец и жила в окружении коз, лошадей, овец, коров, кошек, собак и птиц, у нее были даже яки и газели, а один укротитель подарил ей льва и львицу!
– Значит, она больше любила зверей, чем людей?
– Не знаю, но возможно. Однажды она сказала: “Животные в принципе превосходят людей”. И если посмотреть, как она их изображает, сразу заметно: она не пытается их искусственно очеловечить, а, наоборот, старательно выявляет то, что характерно для каждого, в том числе для вола. Волы на этой картине занимают все место, а крестьяне отодвинуты на задний план, их скромные фигурки едва обозначены, они все одинаковые, никакие. Зато животные породы шароле-ниверне выписаны очень тщательно. Взгляни на эти складки и тени, на оттенки бежевого, палевого, коричневого цветов! А как переданы натруженные округлые мускулы под толстой шкурой! Под кистью Розы Бонёр волы предстают величественными созданиями. Надо сказать, она провела уйму времени, наблюдая за ними в полях во время прогулок верхом и изучая в залах Лувра. Ведь ей были близки как традиции родного деревенского мира, так и традиции анималистики в живописи.
– Глядя на картину, так и чувствуешь, как бедным волам тяжело, как они надрываются, изо дня в день занимаясь изнурительным трудом.
– Трагическому впечатлению способствуют сходящиеся линии, которые создают глубину, перспективу. Если продолжить борозды влево, они сойдутся в некой точке за пределами картины. А вправо могут тянуться в бесконечность. Эта типичная для Розы Бонёр композиция, еще и устремленная немного вверх, усиливает ощущение безысходности, обреченности.
Если совсем недавно борозды вспаханной земли напоминали Моне струи горячего шоколада, то теперь ей открылось другое, более высокое значение картины: она посвящена благородному труду животных, благодаря которому поля становятся плодородными и кормят всех людей. Дедушка несколько умерил восторженный порыв Моны. Возможно, источником вдохновения художницы, так мастерски нашедшей равновесие между прозой полевых работ и буколической свежестью и лучезарностью, послужила начальная сцена из романа Жорж Санд “Чертово болото”, опубликованного в 1846 году, за три года до того, как “Пашня в Ниверне” была с успехом выставлена в Салоне. Но Мону заворожила одна деталь.
– Помнишь, Диди, что ты говорил мне о женщине, которая смотрела прямо на нас в “Беседе в парке” Гейнсборо?
– Да, что она была…
– Постой, – перебила его Мона, – я хочу сама вспомнить слово! Ты говорил, что она “посредница”! – Мона старательно выговорила непривычное слово.
– Ну у тебя и память!
– А на картине Розы Бонёр вот этот вол, – она указала на центрального вола из первой упряжки, – точно так же смотрит на нас своим огромным глазом.
– Выходит, тут посредник он. Пустые глаза часто называют коровьими, как будто коровы тупые и бесчувственные. Расширенный черный глаз вола как раз и должен опровергнуть дурацкий предрассудок. Он притягивает наше внимание, вызывает сострадание, вовлекает в картину. В этом ее смысл.
– Знаешь, Диди, что бы я сделала с теми, кто обижает животных!.. И вообще, если бы не мама с папой, я бы ела одни овощи.
– Может, запишешься в Общество защиты животных? В XIX веке у него было много сторонников сначала в Англии, Голландии и Баварии, потом его деятельность распространилась на Италию, а в 1845 году – и на Францию. Роза Бонёр вступила в него одной из первых.
– Так, по-твоему, говорить, что любишь животных больше, чем людей, это хорошо?
– Повторяю тебе, Мона, люди должны иметь право говорить все, что хотят. Ответить на твой вопрос я могу только так. С другой стороны, я совершенно уверен, что к животным слишком долго относились с презрением как к низшим, неодушевленным существам, рабам человеческих потребностей, обращались с ними жестоко и без малейшего сочувствия. Только в XVIII веке такие философы, как Жан-Жак Руссо во Франции или Джереми Бентам в Англии, заговорили о них как о “существах, наделенных чувствами”, то есть задумались об их бессловесных, а потому еще более трагичных страданиях. Это был большой шаг вперед. И я думаю, что Роза Бонёр сыграла немалую роль в развитии нового отношения к животным.
