Мона заколебалась. Маленькая девочка, которая жила в ней, разумеется, сразу решила, что этот холст Уистлера – хвала материнству. Но она чувствовала, что второй вариант более серьезный и более созвучный умственному содержимому картины. Значит, ее ответ не должен быть простодушным. От этой неожиданной задачи она пришла в смятение. Она так гордилась, когда дедушка разговаривал с ней как со взрослой, и теперь ей надо было не упасть в его глазах, остаться достойной доверия, которое их объединяло. Поэтому она долго не могла подобрать слова, которые показали бы, что она понимает, какой переворот совершил Уистлер в живописи, и может выразить это со знанием дела. Но эти умные и точные слова никак не находились и не произносились. Вместо этого у нее вырвались совсем другие:
– Эта картина говорит нам, – бесхитростно сказала она, – что мама – это самое святое, что есть на свете.
Анри молчал. “Эх, – подумала Мона, – Диди хотел, чтобы я сказала про краски и формы”. Но Анри был счастлив: какая цельность и непосредственность суждения! – да, он был счастливейшим дедом в мире. Его переполняла радость. Как же ему повезло иметь такую необыкновенную внучку! Ведь и правда: любовь – первоисточник искусства.
Камилла ничего не поняла из объяснений Поля, кроме того, что ему удалось получить какие-то неожиданные доходы. И она пришла в лавку, чтобы во всем разобраться. Моне не терпелось самой обо всем рассказать маме, и она отвела ее в подсобку, где все началось: несколько месяцев тому назад она случайно наткнулась тут на ящик с раскрашенными свинцовыми фигурками. Она выставила одну из них в лавке, и ею заинтересовался один чудаковатый пожилой посетитель. Недавно она выставила еще несколько штук, и тот самый любитель появился снова и скупил их все разом. Он оказался чиновником высокого ранга в отставке. С тех пор забегал еще дважды и каждый раз уносил с собой добычу. Да еще обещал немедленно приходить, как только в лавке появятся новые фигурки Вертунни. Камилла слушала Мону, не перебивая, но на ее растерянном лице было написано: “Могли бы сказать мне раньше!” Поль продолжил рассказ: этот клиент, довольно симпатичный, ни о чем не спрашивал, сам устанавливал цену и платил наличными. Он просто обожает эти фигурки, покупает их для диорам, показывающих сцены из его собственной жизни. Чтобы он не пресытился, Поль и Мона договорились выдавать ему не больше дюжины за один раз. Впрочем, в ящике оставался внушительный запас: штук триста, не меньше. Товар был неучтенный, так что можно было рассчитывать на пятнадцать, а то и двадцать тысяч евро черной прибыли. Камилла недоверчиво скривилась, и Мона показала ей свинцовых человечков: толстый начальник вокзала, школьник за партой, долговязый велосипедист, напоминавший незадачливого месье Юло[17].
– А вы не подумали, что я могу знать, откуда взялся этот ящик? – со вздохом сказала Камилла.
– И правда, не подумали, – растерянно пробормотал Поль. – В самом деле, дочурка, надо было у нее спросить…
– Тогда вы, может быть, узнали бы, что распродаете мамину коллекцию.
– Мамину? То есть твою?
Камилла покачала головой:
– Нет, моей мамы. Колетты.
Все огорошенно молчали. Но неловкая ситуация развязала Камилле язык. Она грустно, но душевно улыбнулась и рассказала, что после смерти Колетты Вюймен, жены Анри и бабушки Моны, надо было разобрать ее вещи, и Анри попросил Камиллу забрать, засунуть куда-нибудь эти фигурки и забыть о них. Но вот они вдруг обнаружились.
Мона почувствовала, что совершила непоправимую глупость, глаза ее налились слезами, но Камилла тут же прижала ее к себе и не дала расплакаться.
– Прости меня… – прошептала Мона.
– Перестань, ничего страшного. Наоборот, мама была бы только рада, что эти ее штучки кому-то понадобились. Она бы посмеялась над этой историей. Все хорошо!
– Мама, ну расскажи мне хоть что-нибудь…
– А вот это нет. – Камилла сердито перебила дочь. – Не проси меня говорить о твоей бабушке. Не сейчас.
В солнечную погоду на площадке перед входом в музей Орсе всегда толпились люди, особенно вокруг статуи носорога со складчатой шкурой. Работа Альфреда Жакмара, как было указано на табличке. В ту среду перед носорогом молодая пара старалась сделать селфи на телефон. Мона узнала их: те самые влюбленные, с которыми ее дедушка разок-другой разговаривал в Лувре. Она подбежала к ним, чтобы помочь.
