– А что за женщина эта Джулия Маргарет Камерон! – воскликнул Анри. – Ее отец, мелкий чиновник, умер от алкоголизма, оставив в наследство дочери неукротимую энергию; она отличалась ясным ироничным умом и восприимчивостью, была образованна, дружила с выдающимися английскими писателями и философами своего времени, то есть эпохи правления королевы Виктории. Когда муж Джулии уехал работать в далекие колонии, а дети выросли и покинули родительский дом, она, в соответствии с жесткими нравами и условностями викторианского общества, должна была сидеть дома сложа руки. Но в 1863 году ей подарили фотоаппарат, и она с огромным рвением принялась испытывать его возможности, а фотография, повторяю, была тогда очень трудоемким процессом. Угольный чулан и курятник она превратила в фотомастерскую. И очень скоро освоила методику, позволявшую добиваться безукоризненной тонкости линий и делать снимки в прекрасной серой гамме, – ты только посмотри на эти тени на лице, переливы в глазах, изгиб губ. Все это благодаря использованию “мокрого коллодия”.
– Еще одно слишком сложное для меня выражение!
– Возможно, но запомнить его все-таки гораздо проще, чем названия бесконечных химических процессов, которые приводят к такому результату. Удачной оказывалась, наверно, одна фотография из сотни проб!
– Выходит, тогда написать картину было легче, чем сделать фотографию! Надо же, а сегодня все наоборот.
Анри никогда не думал о таком соперничестве двух способов изображения, но замечание внучки дало ему повод рассказать ей о развернувшемся в XIX веке споре о том, что такое фотография: техника или искусство? Поняв, что дед сейчас опять наговорит много умных вещей, Мона изо всех сил постаралась сосредоточиться и даже насупилась от напряжения.
– Видишь ли, Мона, во времена Джулии Маргарет Камерон люди видели в фотографии нечто новое, феноменальное, но остающееся на уровне механических манипуляций. Считалось, что роль человеческого ума и человеческих рук в этом процессе сводилась к техническим работам, а его результатом было рабское копирование реальности, без всякой творческой искры. Шарль Бодлер даже говорил, что фотография убивает воображение. А Джулия Маргарет Камерон верила, что может сравниться с художниками. На многие работы она приделывала какие-нибудь мифологические символы или аллегории, подражая модным тогда художникам-прерафаэлитам, которые вдохновлялись шекспировским театром и викторианскими романами, – на их картинах множество задумчивых юных дев и цветов. Фотография миссис Дакворт – всего лишь портрет, но растительное окружение и прозрачное мечтательное лицо модели укладываются в эту традицию.
– По-моему, пусть это будет такое же искусство, как живопись. Но в нем ведь нет красок!
– В том-то и дело. Поскольку у Джулии Маргарет Камерон, как и у всех первых фотографов, нет этого главнейшего инструмента, она, помимо композиции, тщательно работает со светом и резкостью изображения при съемке и потом при печати.
– Но фотография совсем не резкая!
– Я неправильно выразился. Точнее сказать, “работает над смягчением резкости”. Чтобы сделать снимок, ей нужно было подобрать обстановку, как следует подготовить оборудование, особенно пластины, на которые она наносила слой светочувствительного коллодия. И еще нужно было, чтобы модель не двигалась несколько минут, пока идет съемка. Малейшее отклонение в ходе этих процедур – и изображение получалось смазанным, дрожащим. Но в некоторых случаях эта нечеткость ей даже нравилась, она придавала снимкам особую прелесть и выразительность, делала их интереснее, чем простое воспроизведение реальности. И тогда она стала не исправлять, а обрабатывать “дефекты”.
– И я уверена, ты скажешь, что в то время ее фотографии ругали.
– Не будем преувеличивать, но да, в кругах знатоков и профессионалов говорили, что Камерон работает небрежно. Ее эти упреки задевали, но она не отступала. Едва заметное движение головы миссис Дакворт, легчайшее дуновение ветерка, чуть раньше срока прерванное проявление – все это создает размытые контуры. Оживают серые глаза, щеки и скулы, становятся объемными волосы, чепец, цветочный нимб. Фотография словно трепещет, и этот трепет похож на органные переливы в соборе. Теряя зеркальную точность, портрет обретает глубину и поэтичность.
– Но может, будь эта фотография четкой, она не стала бы менее красивой или красоты в ней даже прибавилось бы.
