– А по-моему, будь портрет миссис Дакворт предельно точным, с резко обозначенными чертами, он потерял бы обаяние и силу воздействия. Здесь ее образ окружен какой-то волшебной аурой, приоткрывающей душу. У англичан есть хорошее выражение
– Ты забыл мне сказать, чей это портрет: кто такая миссис Дакворт?
– Изначально ее звали Джулия Джексон. Это любимая племянница и крестница Джулии Маргарет Камерон. Редкостная красавица, она позировала для лучших художников того времени. А ее дочь стала писательницей, и это ей, уже в XX веке, пришла в голову счастливая мысль собрать и опубликовать совершенно забытые снимки Джулии Маргарет Камерон, которая, стало быть, приходилась ей двоюродной бабушкой. Если бы не она, мы не могли бы сейчас любоваться этой Джокондой фотографического искусства.
– А как звали эту писательницу?
– Вирджиния Вульф.
“Вирджиния Вульф” – имя благозвучное, как плеск волн, как трепещущий фотопортрет… И вдруг Мона встрепенулась:
– Диди! Мы же забыли дать наш адрес, чтобы нам прислали фотографию, где я у тебя на плечах!
И в самом деле… Как же Анри так оплошал?! Он не находил слов, чтобы утешить внучку. А Мона совсем расстроилась. Такой прекрасный снимок пропал: солнечный день, она у деда на плечах!
Перед началом второго сеанса гипнотерапии Мона рассказала доктору Ван Орсту, что с ней было во время первого. Погружение в транс было скорее приятным, и что-то ей помнилось удивительное: перед тем как открыть глаза, она как будто почувствовала, что рядом кто-то есть, кто-то ласковый, невероятно нежный и в то же время печальный. Ван Орст спросил, знает ли она имя этого Некто. Мона хотела ответить, но при попытке назвать по имени ту, о ком она думает, у нее словно образовался в горле ком, мешающий заговорить. Ван Орст успокоил ее: ничего, решительно ничего плохого с ней не случится, на этот раз он снова попросит ее думать о тех, кого она любит. Если все пройдет хорошо, то на следующем сеансе он попробует сделать так, чтобы она снова пережила минуты, предшествовавшие приступу слепоты, чтобы найти его причину. Мона не возражала. Она села в мягкое кожаное кресло, как космонавт в кабину корабля. Ван Орст легко погрузил ее в гипноз: коснулся пальцами ее лба и произнес: “Твои веки тяжелеют и слипаются”.
На этот раз Моне показалось, что она несется по какому-то туннелю, на стенах которого сменяются серые и белые полосы. Было здорово и совсем не страшно. Голос доктора приказывал думать о том, что ей дороже всего на свете. Но звучал он издалека, из какой-то крошечной точки в конце волшебного туннеля, по которому она летела. Наконец голос стих, и Мону захватили эмоции, сначала неопределенные, потом все более конкретные. Душа Моны покинула туннель и теперь наслаждалась безраздельным счастьем, с ней вместе были дедушка, папа и мама. Она их видела, слышала, как они говорят, и даже вдыхала запах дедова одеколона. Но рядом с их фигурами была еще одна, смутная, похожая на облако, подвижная и неосязаемая. И Мона чувствовала, что только от нее зависит, подойти к этому облаку ближе, притронуться… или нет. А еще она чувствовала, что именно здесь – огромная тайна, в которой заключено все самое прекрасное и самое горестное из всех людских секретов. Самые высокие и самые трагические стороны жизни. Это касалось жизни, потому что касалось смерти. Отважная душа Моны решилась приблизиться. И вдруг эта душа, готовая покинуть детство, почувствовала, что ее несет куда-то в прошлое, чуть ли не в младенчество, к самым первым проблескам сознания. Облако стало принимать форму – так из разрозненных кусочков мало-помалу складывается пазл. Перед Моной возник образ Колетты. Она стояла у изголовья внучки, Мона узнала ее прическу – узел из серебряных волос, ее величавый лоб, лучистые глаза, неизменную полуулыбку. Она гладила руку Моны и проникновенным голосом говорила: “Прощай, моя милая. Я люблю тебя”.
Доктор Ван Орст щелкнул пальцами.
– Бабушка, бабушка… – прошептала Мона.
