Мона наморщила лоб. Для ее тонкой натуры такая сладкая грусть была чем-то не очень приятным, но загадочным. Анри это понял и продолжил:
– Меланхолия развивается из любого пустяка. Как лучик солнца может вызвать радость, так лунный свет вызывает меланхолию. Вот и здесь все заливает серебристый свет. Смело поднятая голова говорит нам о силе, а поникшая внушает меланхолию. У этой женщины закрыты глаза и опущена голова. Какой-нибудь зеленый сад или новый дом говорит о жизни, а древние развалины рождают меланхолию. И здесь фон составляют серые, растрескавшиеся камни. Лунный колорит, склоненный профиль женщины, каменистый фон – все это дышит несказанной красотой, но красотой с ароматом печали. А этот аромат печали вызывает эмоции, благодаря которым нам приоткрываются тайны мироздания. Понимаешь, Мона: когда у тебя в жизни все хорошо, это замечательно, но счастье лишь прикасается к поверхности вещей, а меланхолия, зияние в нашей душе, позволяет заглянуть в зазор между смыслом и абсурдом, в самые глубины бытия. Художники всегда знали это и взращивали в себе меланхолию, чтобы создавать свои произведения. Картина и говорит, что надо любить меланхолию.
– Поэтому эта дама такая красивая?
– Отчасти. Это стереотип того времени, которому следовали все поэты: роковая женщина. Страдальческие, но полные неги позы жертв подчеркивают ее власть. Поэтому да, Фортуна, богиня судьбы, красива, сулит ли она счастье или муки, и еще потому, что для Бёрн-Джонса муки – это самое большое счастье.
Моне ужасно нравились парадоксы, эти словесные фокусы и виражи. Анри же был мастером по этой части и старался, чтобы его слова были чем-то бо́льшим, чем просто головоломки. В данном случае он действительно думал, что для Бёрн-Джонса и художников его поколения парадокс был излюбленным приемом. В них жила противоречивая страсть, название которой –
Прошло три недели с тех пор, как Мона стащила конверт с газетной вырезкой о Колетте. Она мало что поняла из статьи, но в душе остался от нее горький осадок, так что вникать глубже в суть дела она не пожелала. Наоборот, она предпочла бы стереть из памяти это впечатление. Но мысли о бабушке посещали ее все чаще, так что просто забыть было невозможно. Ее загадочные появления во время сеансов гипноза и то, как, не менее загадочным образом, ее вещи обнаружились в отцовской лавке, слишком сильно взволновало Мону, и запретить себе думать об этом она не могла. Иногда, когда она оставалась в лавке одна, ее подмывало опять спуститься в подвал и взять еще какие-нибудь из хранившихся там бумаг. Какому ребенку не хочется сделать что-то запретное! Но ее останавливал страх, как бы не расстроиться еще больше.
Однажды в воскресенье вечером сожаление о том, что она так мало знает о своей бабушке, внезапно сменилось другим, еще более острым, почти невыносимым: ей стало жалко, что бабушки нет с ней рядом. Ей не хватало ее голоса, взгляда, целительного смеха, самых простых жестов – не хватало до боли! Эта боль обрушилась на Мону, когда она делала уроки, растянувшись на полу в подсобке, между горами коробок, и она залилась слезами. “Что я делаю, меня же будут ругать за то, что я плакала!” – вот первое, что пришло ей в голову. Просто удивительно, как легко дети чувствуют себя виноватыми за самые естественные эмоции. Она стала вытирать мокрое от слез лицо рукавом сиреневой кофты. А потом решила перерыть всю лавку в поисках всего, что могло бы рассказать о бабушке. Она встала, подошла к ведущему в подвал люку и уже нагнулась, чтобы открыть его. Но так и застыла, стоя на коленях: сильная тоска разбудила в ней давно забытое воспоминание.
Моне три года. Она сидит на коленях у Колетты и играет с разными коробочками. Их много, некоторые очень красивые, она открывает их, заглядывает внутрь и опять закрывает. Такие забавные шкатулочки с крышками, и чего только в них нет: пожелтевшие ароматные пакетики, фотографии, украшения и всякие мелочи! А когда из какой-то коробки Мона вынула позолоченный медальон с изображением Мадонны с младенцем на одной стороне и выгравированным именем “Колетта” на другой, бабушка сказала:
– Эта вещица для меня больше ничего не значит. Самое святое – вот, – она показала висящую у нее на шее ракушку, – и когда-нибудь это будет твоим.
