Относительно недалеко от базы, на другом берегу реки, находился торфянник и мховая пустошь покрытая редким, низкорослым сосняком. Она пряталась в лесу, а сама скрывала от несведующих глаз немало зоологических и ботанических чудес. Главным из них, во всяком случае для меня, были козодои и их гнёзда.
Козодой! Звучит как будто смешно, как-то по дворовому, как жаргонное словечко. Тем временем козодой, это одна из интереснейших и изящнейших птиц России и всей Евразии.
Окрашенный совершенно как рябчик (какой русский не знает рябчика!), формой козодой напоминает большого стрижа, кукушку и пустельгу одновременно. Его голос звучит как мотор мопеда, а выразительные глаза, будто глаза кошки, отражают свет фар проезжающих автомобилей.
Но это ещё не всё, как говаривал один известный барон.
Козодой интересен не только своим названием, внешним видом и голосом. Весьма оригинально его гнездо, а точнее отсутствие его, как такового. Не строя собственного, он в отличии от кукушки, не подбрасывает яйца в гнёзда других птиц, а откладывает их прямо на землю, на лесную подстилку, в подходящим, но не обязательно укромном месте. Каждый может их раздавить или съесть. Как эти птицы ещё не вымерли, непонятно. Впрочем гнездовые повадки наших, европейских козодоев выглядят прозаично по сравнению с обычаями их тропических родственников, которые оставляют своё будущее потомство совсем уж где попало, на пример в разломе треснувшей ветки.
На «козодоевую» мховую пустошь меня привёл коллега – Александр Русинов, ярославец, прирождённый зоолог. Он хорошо знал окрестности, так как был на Улейме не впервые. Позднее на этой же пустоши его укусила гадюка и он много шутил по этому поводу. Ему понравилось – настоящий натуралист!
С обществе иного коллеги, Александра Боброва, рыбинца, тогда – начинающего аквариумиста и кактусиста, в будущем – академического гидроботаника, я ловил бабочек, в первую очередь своих любимых бражников. В окрестностях базы можно было встретить около десяти видов этих насекомых, а среди прочих – ярких шмелевидок с прозрачными, «шмелиными» крыльями, которые летали днём, и довольно редких в европейской части России слепых бражников, которые летали ночью.
Почти каждый вечер, вооружившись энтомологическими сачками, мы с Александром приходили к зданию столовой, у белой стены которой ярко горел фонарь. Сочетание естественного белого экрана с источником интенсивного света создавало идеальные условие для ловли.
Массовый лёт ночных бабочек, это феерическое зрелеще. Как погружение в иной мир. Именно погружение: будто ты плыл на лодке по Красному морю, видя только воду и изредка выскакивающих из неё дельфинов и летучих рыб, а потом одел акваланг, нырнул и оказался в совершенно ином, поразительно богатом яркой и разнообразной жизнью царстве кораллового рифа.
Слыша шелест сотен, тысяч крыл, очарованные, околдованные, мы созерцали таинство, которое было доступно каждому, но не каждому было интересно и нужно.
Вид кружащихся повсюду ночных красавиц разного размера и цвета в первые секунды гипнотизировал, а потом у меня случался энтомологический приступ, энергетический взрыв активности охотника, коллекционера и исследователя: «Летит!.. Тут села!.. Упал в траву!.. На ветке! Сшибём!.. Вот там! Гони на меня!.. Саша, это слепой бражник! – я задыхался от возбуждения. – Уже второй!»
В ответ Саша показывал мне девственного, только что вышедшего из куколки и не налетавшего даже десятка часов глазчатого бражника сидящего у него на рубахе и «таращащего» на нас яркие, «подведённые» глазища, «нарисованные» на дрожащих крыльях. «Вот силища, – говорил коллега, складывая в улыбку широкие уста над длинным подбородком. – Очей очарованье!»
Мои энтомологические матрасики (специальные конверты с ватными прямоугольниками служащие для хранения собранных насекомых) быстро заполнялись качественным научным материалом. Иные окружавшие меня матрацы влекли моё сознание гораздо меньше. Ни на одном из них не согрешил, что глупо и мудро одновременно. В кустах и на берегах доброй Улеймы – та же история.
Обожаемые мною бражники получили своё русское название в связи с их тяготением к цветочному нектару и соку вытекающему из сломанных веток и стволов лиственных деревьев. Ловя их и наблюдая за ними, мы с Александром и сами уподоблялись им. Будто неутомимые, тяготеющие к нектару бражники, мы «зависали» над забытой ныне «Зубровкой» продававшейся тогда в лимонадных бутылках и чистой водкой в нормальной, «взрослой» таре. Просиживая ночи напролёт у студенческого костра на берегу реки, мы распевали песни под гитару в кругу дозревающей юности и философов одного дня. Над нами летали козодои, светляки, комары и другие ночные животные привлечённые светом огня и человеческим запахом. Мы пели и пили. Комары высасывали нашу кровь, а их съедали козодои. Можно сказать, что «Зубровку» и водку пили все: люди, насекомые и птицы.
