В ту ночь Ногай пил со своими воинами и в шатер свой не пришел. Напрасно ждала его Айшат. И свечи все догорели…
Айшат была обнаружена Ногаем утром уже мертвой, уши и нос ее были в крови, возле рта была пена.
Тогда многие стали обвинять Менгу в попытке убийства не угодившего военачальника. Не любившие Менгу-Темира воины начали возмущаться, Орда закипела. Тут-то как раз помогла Устинья: у нее везде были глаза. Прознала она, что нет дорогих браслетов с каменьями у Луноликой, да и на рынке вроде видели, как прислужница ее к Айшат подходила. Намекнула она только о своих подозрениях Великому хану, как сразу же провели обыск у жены Менгу. Не нашли в сокровищнице у нее дорогих подарков. Запытали ее прислужницу, та во всем созналась.
Казнили племянницу хана Хулагу за ее попытку убийства Ногая и за покушение на Великого хана. И в гареме вновь воцарилась Устинья.
Ногай был опечален утратой и подозревал, как и все поначалу, Менгу. Думал он много обо всем произошедшем. Разве могла женщина своевольно на такое решиться? Он вспомнил о смелой и отважной Насте, о своенравной и мстительной жене Берке — Кехар. Все это приводило его к мысли, что бывают умные и решительные женщины, но они опасны для мужчин. Открытого столкновения между Менгу-Темиром и Ногаем так и не произошло, но и вести себя независимо и гордо главный военачальник не перестал.
Своевольный Ногай, перезимовав, засобирал людей в новый поход, сказав Менгу, что хотел бы посмотреть южные земли. Устинья нашептывала, что надо отпустить его для избежания смуты среди людей. Лучше, если он будет подальше.
Решению своему Ногай не изменял и на Русь так и не пошел. Пришлось Менгу самому разбираться с русскими князьями. Прописал он в ярлыке права на сбор дани для баскаков, и начались для славян тяжкие времена.
Десять лет провел Ногай в походах, и не знал он поражения. В армии же его росло число недовольных, так как приходилось отдавать не бывшему в чести Великому хану Менгу-Темиру лучшее из добытого. Ногай знал об этих настроениях, но открыто не поддерживал. «Еще не время,» — думал он.
«Я отпускаю тебя». Эти слова снова и снова крутились в голове Насти. «Я больше никогда его не увижу!» — темное отчаяние накрыло ее.
Насте хотелось побежать за ним, догнать, взглянуть в глаза, в его сильное мужественное лицо. Тысячи слов вертелись в голове. Но она не смела… Так и стояла она, глядя ему вослед. Все ждала. Ногай ни разу не оглянулся. Сердце ее разрывалось на части. «Никогда».
Муж ее, Иван, взирал на происходящие в недоумении. Его удивило, что ордынский военачальник отпустил, и правда ее отпустил! Он приготовился биться за Настю, пусть даже это будет последнее, что сделает он в жизни. Будь, что будет.
Тимофеев нашел Ногая в поле на учениях. Дерзко окликнул. Но… Ногай даже не взглянул в сторону купца — он смотрел только на подбежавшую Настю, переодетую воином. «Почему отпустил?! А вдруг передумает?!» — тревожился Иван. Девушка почему-то была не рада, а стояла печальная.
Настя сжала кулаки. Старалась успокоиться. Она поняла, вдруг поняла, что все очень просто! Ногай любит ее. Эта мысль поразила девушку. Он ее любит! Потому и не тронул тогда, в шатре, а ведь мог. Кто бы его остановил? Что его остановило?..
И на мольбу ее, застывшую в глазах, не смог отказать. Когда любишь, пойдешь на все ради любимого. Переступишь через себя, свои желания… И слов высокопарных никаких не надо, слова лгут. Вот и все… А она его больше не увидит… Настя вздохнула. «Опомнись, охолонись!» — кричал ее разум.
Настя обняла мужа: «Вот он, родной!», — но ничего поделать с собой не могла, и, пока они шли к посольству князя Ярослава, все оглядывалась. Ей хотелось хоть на мгновенье еще раз увидеть Ногая.
По дороге домой в Суздаль приснился ей странный сон. Будто дома она, на стол накрывает в горнице. Ставит горшок с кашей, начинает кашу в плошку накладывать и сыну своему, Егорке подает. Улыбается. Снова погружает она деревянную ложку, и вот полна чеплушка. Отдаёт её Настя мальчику татарскому и улыбается. И снова. И снова…
Славянский мальчик за столом, а далее татарский. Берет она большую чашку, накладывает в нее кашу, поворачивается, справа от нее сидит муж ее — Иван. Улыбается она ему и чашку отдает. Опять берет большую чашку, накладывает горячую кашу и поворачивается влево, а там Ногай сидит в белой вышитой славянской рубашке. Улыбается она, и ему отдает плошку. И оба они: и Иван, и Ногай смотрят на нее так по-теплому, по-родному.
Проснулась Настя, на небе алел закат. Она села на колени и начала усиленно креститься.
— Пресвятая Богородица, помилуй, отжени лукавые помыслы!