— А какую ты любишь?! — Дамир так рявкнул, что резануло уши, — была Родина мать — рабочей и крестьянкой, но Горбачёву, Ельцину и таким, как ты, показалось что она выглядит кондово — «по — совковому»! Тогда Родину одели в импортные колготки, напоили колой, накормили бургером, поставили на колени и поводили по губам капитализмом… Родина всё ещё отплёвывается и никак не встанет с колен. Изуродовали мать, опошлили, унизили и теперь она им снова не нравится, они называют её пренебрежительно — «страна — бензоколонка».
Если тебе поперёк глотки сам факт — что я вижу цель и смысл в этой, не всегда приятной, работе, а для тебя наше дело — персональная Голгофа и крест, то — это твои сложности.
Юра в ответ возмущенно булькнул что-то нечленораздельное, но Дамир сразу его оборвал, не позволив звукам превратиться в слова, — Только не начинай крутить свою шарманку о том, что довело страну до ручки московские зажравшиеся барсуки. У них может работа такая — страну до ручки доводить. Меняются вывески, работа неизменна. Ты лучше о себе подумай, чем ты, в целом неглупый мужик, можешь помочь стране, людям? Если не можешь и не хочешь, то вали, бросай мать, что тебя выкормила. Родина найдет на кого опереться. Только вали тихо, Юра, не отсвечивай, не воняй напоследок и главное — не смей сволочить тех, у кого дух есть, а не только счёт в банке…
Дамир хотел сказать что — то ещё, а Юра готовился к контратаке, подбирал аргументы, но раздался телефонный звонок…
— Тихо, жена звонит! Если что, я в рейсе. — серьезно, с долей волнения в голосе, сказал Дамир.
— Ну, ну…в рейсе он. Дальнобойщик без фуры, — пробубнил Юра.
— Тихо! Заткнулись все! — крикнул Дамир и снял трубку, — да, мой пирожочек, слушаю. Устал, жара в кабине, по спине бежит ручьем. Да не, глаза не слипаются, болтаю с ребятами по рации, пацаны бодрят — не дают зевать. До дома двести пятьдесят км. осталось, скоро приеду. Загоню фуру на склад под разгрузку и сразу к тебе. Не буду ждать пока разгрузят, они сами тягач запаркуют на стоянке. К тебе хочу, котопуська, соскучился. Целую.
Из последующего разговора я понял — для того, чтобы свободно мотаться по стране и «копать войну», Дамир для домашних «нашёл себе работу дальнобойщика», чтобы можно было объяснить жене своё регулярное отсутствие, потные вещи, чёрные руки, а главное — не малые деньги, на оплату операции в Германии, для тяжелобольного сына.
Слушая разговор, трудно было принять такой контраст — совместить жесткого, бескомпромиссного Дамира с этим ласковым, сюсюкающим с женой мужиком. Хотя, ничего странного, всего лишь ещё одно подтверждение того, какими разными бывают люди на работе и дома.
Псевдодальнобойщик закончил разговор, положил смартфон на панель и снова стал прежним Дамиром. Сказанные, при посторонних, нежности его не смущали. Даже Юра не пытался язвить и не подавал виду. Видимо привык. Вместе с телефонным разговором угас и спор между напарниками, в машине снова воцарилась тишина.
Судя по дорожным указателям до города действительно оставалось около двухсот километров. Было ещё время подумать о вопросах, которые волновали. Вопросах, что необходимо успеть задать, пока мы не доехали. Думал и о том, как же так получилось, что два настолько разных по характеру, жизненному укладу и взглядам человека оказались вынуждены вместе делать эту специфическую «работу»?
Из раздумий меня вывел Юра, повернулся ко мне и спросил, — Слушай, Олег, а ты за кого?
— В смысле за кого? — я удивился, что он вспомнил о моём существовании, последние полчаса они трепались и выясняли отношения, так будто меня здесь вообще нет. Опешил и от неопределенности его вопроса, — Что ты имеешь ввиду? За «белых» я или за «красных»? Я за наших, кем бы они не были. — попытался я отшутиться.
— Нет, ну а всё — таки? Ты поди тоже из этих, коммунист — социалист? — Не унимался Юра.
— Юра, я — реалист, который очень устал, хочет домой и помыться.
— Да это понятно. Извини. Ты в целом как? Не сильно рефлексуешь, после первого раза?
— Держусь, не рефлексую. Вот домой только приеду и сразу начну…
— Молодец, держись. Нам не до шекспировских: «быть или не быть», дома всё обмозгуешь, сейчас все устали, — согласился Дамир.
С этим Юрой, мне было всё предельно ясно, такой же потрох и гниль, как Карпенко и его шакалы, но я был не в том состоянии, чтобы лезть на баррикады и доказывать что — то этому конченному. Жизнь его накажет, ещё не раз, и не важно, останется он в стране или свалит. Мне с ним предстоит ещё работать, да и устал я.
Опять едем молча, солнце уже почти село, но кажется, что асфальт всё ещё плавится под горячими шинами машин летящих по трассе.
— Есть хочется. — заныл Юра.
— Тут до города осталось — всего ничего. Ладно, сейчас до перелеска доедем, тормознём и перекусим. — сказал Дамир.
— Нет, уволь, давай до кафе доедем, нормально поедим, — сказал Юра. — Не хочу жрать твой заваренный из термоса «Доширак» и резиновые сосиски.
