На примыкающем к заводу склоне холма кто-то установил две фигурки розовых фламинго. Они напоминают мне о точно таких же пластмассовых фигурках на острове Терн, где в это время года люди мажутся солнцезащитным кремом и работают в купальниках и шортах, а несчастные птицы томятся от зноя.
Я поднимаюсь на холм за зданием завода. Отсюда открывается ни с чем не сравнимая по своим масштабам панорама. К северу тянется огромный массив земли, и ничто не выдает присутствия на нем человека. Расположенный внизу завод является единственным рукотворным объектом на всем обозримом пространстве. Ни одной фотографии не под силу отобразить этот пейзаж, поскольку постичь увиденное можно, лишь пропустив его через себя. Меня вдруг охватывает странное чувство одиночества. Я слышу, как с другой стороны хребта бьются о берег волны, но когда достигаю его вершины, чтобы посмотреть на океан, то с удивлением обнаруживаю, что обманулся, приняв завывание порывов ветра над уходящей вдаль горной грядой за шум моря. Как гласит народная мудрость, за горами гор еще больше. Я думаю обо всех, с кем приехал сюда, о тех местах, откуда мы родом, о расставании с близкими и о доме. Способность переноситься в мыслях в иные места является частью человеческой природы, она одновременно позволяет нам представлять себе будущее и мешает наслаждаться настоящим.
Начинает моросить дождь, я отказываю себе в человеческих слабостях и сосредоточиваю все внимание на настоящем, учусь у пичужек, которые поют свои нежные песенки на грустном празднике жизни. Короткой весной и непродолжительным летом они воплощают собой всю надежду и безнадежность вселенских попыток выжить. Они гонят прочь мою печаль и составляют мне хорошую компанию. Саванная овсянка (
Когда смотришь вниз на одинокие корпуса консервного завода и причал, которые чем-то напоминают растущие в расщелинах скал кустики, кажется невероятным, что кто-то добрался сюда и построил поселок. Трудно себе представить, чего стоило доставить сюда строительные материалы и технику. Трудно представить, как можно работать в таких условиях. Это поистине сильные духом люди. Над ближайшим склоном проносится сорока.
Спустившись с холма, я рассказываю Келу об увиденном, о том, каким пустынным выглядит это место, но прежде, чем я успеваю поведать ему о своем общении с овсянками, он поправляет меня:
– Оно отрезано от мира, но не пустынно.
Именно это я и хотел сказать.
Метрах в ста от берега на водах залива покачивается зеленая парусная лодка. Молодые мужчина и женщина на удивление проворно ловят крючком тихоокеанскую треску. Треска ценится гораздо ниже, чем угольная рыба, которую мы ловили с борта «Масоник». Но она тоже чего-то стоит, и, чтобы поймать ее, не нужно уплывать далеко от берега на большом судне. Предприимчивая парочка легко управляется с тремя ярусами. Каждый раз, когда они выбирают снасти из воды, на крючке бьются две-три рыбины. Эти молодые люди ловят тихоокеанскую треску тем же способом, каким жители Новой Англии ловили атлантическую треску 300 лет тому назад. В те времена считалось, что невозможно выловить ее всю. Даже когда от рыбы почти ничего не осталось, они продолжали отрицать, что это как-то связано с промыслом, и, хотя за все 500 лет истории рыбной ловли в Новой Англии никогда не было такого дефицита рыбы, как в 1980-х и 1990-х годах, они продолжали винить во всем «природные циклы». Но здесь, похоже, всем хорошо известно, что запасы рыбы не бесконечны. Плохой улов местные рыбаки обычно объясняют тем, что их опередило какое-то другое судно. Их здравый прагматизм и консервативный подход – главные причины, по которым на Аляске все еще много рыбы. Реализм – ключ к благоденствию.
