— Ты потому заплакал, что любишь ездить сюда? — прошептала мать на ухо сыну. Мальчик пожал плечами и ничего не ответил. Он приник лбом к боковому стеклу, словно что-то разглядывая. Мать попробовала проследить за его взглядом и вдруг подумала, что жить здесь она бы не хотела. Бедность, неудобства — и вспоминать тошно. Вместе с тем она ощущала и некоторую неловкость: ведь уже шесть лет они не были в родной деревне. Она сама не очень-то рвалась, да и мужа можно было затащить сюда разве что силой, и ехали они сейчас в деревню только ради ребенка. До этого два лета провели за границей, потом одно — в горах, еще одно — на Балатоне, казалось, что может быть лучше? Но если мальчик хочет… Ради ребенка они готовы на все.
Наконец они остановились перед деревянным островерхим забором, мужчина сильно нажал на клаксон. Створки ворот тут же распахнулись, словно тетушка-толстушка уже давно поджидала их.
Мальчик теперь не плакал, а смеялся, потому что отец чуть не наехал на тетушку Шари — он так резко затормозил, будто у него вдруг заглох мотор. Мать выскочила из машины и кинулась как сумасшедшая обнимать тетушку; отец тут же поднял капот и стал копаться в моторе.
— Ты что, спать здесь собрался? — раздраженно спросил он мальчика. Отца злило, что двигатель барахлит.
— Да вы только посмотрите на него, — воскликнула тетушка Шари, повернувшись к Лаци, она даже слегка присела, как будто собиралась посадить малыша на колени, хотя Лаци был на полголовы выше нее. — Неужели это мой маленький крестник?
Она прижала мальчика к своему могучему телу, а он, смущаясь, пытался высвободиться из ее объятий. Ребенок покраснел еще больше, увидев, как отец сгреб в охапку тетушку Шари и хлопнул ее пониже спины.
— Куда шлепнул, туда и поцелуй, — взвизгнула тетушка.
«Сжечь ее на костре», — приказал своим слугам Лаци. Это у него была такая игра, последнее время он всех своих врагов отправлял на костер.
— А где же конюшня? — изумленно спросил он.
— Где конюшня, малыш? — повторила его вопрос тетушка Шари и вновь прижала к себе мальчика, звонко чмокнув в макушку. — Мы ее сломали. — И, обращаясь ко взрослым, добавила: — Она столько лет пустовала, вот мы ее и сломали. И посмотрите, что построили вместо нее.
Она подвела всех к небольшому, еще не оштукатуренному строению и распахнула дверь.
— И мы теперь в деревне решили господами стать, — произнесла она не без наигранного самоуничижения. — Теперь и крестьянину подавай ванную комнату!
Она показала на бак, укрепленный на крыше сарая, на шланг. Все это ее супруг своими руками сделал. Отец Лаци что-то бормотал о технических сложностях, которые он потом с Гезой обсудит и даже поможет ему, а тетушка Шари снова повернулась к Лаци.
— И ты сможешь купаться, если тепло будет, — радостно объявила она мальчику и опять прижала его к груди, но на этот раз он не сопротивлялся, ему не хотелось, чтобы все увидели, что ему стало грустно. Однако мать заметила, как у него подрагивают губы, и позвала всех в дом. Пропустив вперед мужа и сестру, она осторожно взяла мальчика под руку.
— Тебе жалко конюшню? — тихо спросила она.
Мальчик зло взглянул на нее:
— Нет.
И тут же, пожалев мать, повторил уже мягче:
— Нет, нисколько!
«Вы должны разузнать, кому понадобилось снести конюшню! — строго приказал он главному камергеру. — И не верьте россказням, будто это случилось, потому что конюшня пустовала, она пустовала и шесть лет назад, однако ее никто не трогал. Это были мои любимые апартаменты, — объяснял он главному камергеру, который стоял перед ним, почтительно склонив голову. — Я всегда укрывался там, когда мне хотелось побыть одному». Главный камергер понимающе кивнул. И Лаци сразу успокоился — он может целиком положиться на этого преданнейшего ему человека.
Но едва они вошли в дом, поднялась страшная суматоха. На гостей сбежались посмотреть и многочисленная родня, поджидавшая их, и соседи, услышавшие автомобильные гудки, и все они удивленно восклицали, поражаясь тому, как хорошо гости выглядят, особенно Лацика, ведь он прямо жених, вот только где он оставил невесту, интересовались его отметками и спрашивали, помнит ли он тетю Ирму, которая однажды отшлепала его за то, что он нарвал персиков в ее саду, и помнит ли покойного дядю Габора и еще ту худущую длинноногую девчонку, которая никогда не чистила зубы и в которую он якобы влюбился шесть лет назад.
«Наберитесь терпения, ваше величество, — шепнул ему на ухо главный камергер, теребя связку ключей. — Вы должны придерживаться дипломатического этикета. Улыбнитесь, пожалуйста!»
Тетя Шари говорила громче всех, давая понять, что она тут хозяйка, а остальные на этом празднестве — случайные гости.
— Вы не устали? Правда, обед еще не готов, мы вас ждали чуть позже, но пока можете немножко перекусить. Лацика, хочешь простоквашку? Помнишь, как ты любил ее? Боже, да не приставайте вы к ним, будет еще время, наговоритесь! Ведь вы останетесь у нас на две недели?
— Только на четыре дня, — ответил отец Лацики. И все присутствующие чуть ли не в один голос закричали: «Как же так, ай-яй-яй! Только четыре дня?!»
