На месяц второй случилась беда — в поселение забрались голодные волки и сумели проникнуть через лаз (Не завалили вход? Тупые гоблы…)в одну из малых комнат к самкам гоблов, сожрав десяток из них, пока я с командой Скронка не подпёр щитами и в жестокой схватке на острие атаки не вырезали их. Зато с тех пор все более серьёзно относились к своей безопасности по ночам.
Крысята росли, набирали вес, учились говорить. Особо умиляло, когда они видели гоблинов и дружно пищали одно из первых выученных слов:
— Гоблинятина!!!
У них была гораздо большая пещерка, а рядом, через узкий ход — моя. Если бы и захотел присесть, то негде. Здесь был минимум мебели — стол, и ящик, а везде вонючие, плохо выделанные гоблинами и крысами шкуры. Да я и таким был рад. Спал на мехе, расстеленном на полу, — гораздо лучше, чем ничего. В него же и заворачивался — и ничего уютнее не было.
Поменял и одежду, совсем расползшуюся. Из элементов брони гоблов подобрал некоторые части железа — простую древнюю кирасу со следами долгого ношения и многих стычек, наплечники, пояс, перчатки с крагами, шерстяную поддёвку. В новой броньке я действовал гораздо увереннее. И пусть я её обычно не носил, уходя на охоту и управляя жизнью логова кутаясь в меховой плащ, для будущих битв, которые меня вскоре ожидали, это было уже что-то.
"И все равно мы смертны. Нас оценивают по тому, что мы сделали за свою жизнь и какое наследие оставили, как и вас. Жизнь длиной в тысячелетия ничего не стоит, если все труды оказываются напрасны." © Малекит.
Теплый ветер, пришедший из Саласахской пустыни, слизал снега и на склонах щебнистых сопок заголубели цветы подснежного лютика, а в низинах, прогретых солнцем, прорезалась молодая трава. Среди метелок блестящего чия, обтрепанного зимними буранами, бойко шныряли суслики. Бурундук выползали из своих нор, вытягиваясь на молодой траве, прогревая бока и как будто бы напитываясь энергией солнца. Высоко в небе, чуть пошевеливая крыльями, парили коршуны, сытые, равнодушные к легкой добыче, порой отлетая от редких в этих местах гарпий. Моллюски пустошей просыпались от зимней спячки и раскрывали створки своих раковин, готовясь поймать неосторожных. От временных озер, от озера к озеру по извечным путям тянулись несметные стаи перелетных птиц, и вечерние сумерки гудели от шума крыльев, гогота, кряканья, посвиста. Самцы травоядных стад, зверея от ревности, носились по степи, отгоняя от самок бродячих соперников. Налив кровью глаза, взрывая копытами землю, бодались быки. Звенели первые, редкие еще комары. Кочевые хищные тушканчики, вернувшиеся со своих южных владений, обнюхивали старые норы. Крысята толпой бегали выливать из нор полевых мышей, черпая воду кожаным ковшиком и тут же их проглатывали, жмуря свои глазки от удовольствия. И эти звуки, и запахи ветра великой пустыни беспокойно-томительной радостью входили в души живущих.
Только недавно рассвело. Весеннее небо было ещё серым. От затянутой плёнкой воды долины тянул ветерок, и охотники поёживались от холода. Я, согреваясь, напрягал и расслаблял мышцы и живительный ток крови на время позволял расслабиться и немного подремать.
Условный знак Торкоса, носатого и зубастого раба-гоблина, прервал мою дрёму и медленно текущие мысли о жизни.
С юга нарастал гул крыльев. Я чувствовал, как меня охватывает знакомое каждому настоящему охотнику возбуждение.
Наконец-то наше терпение было вознаграждено. Огромная стая летела прямо на нас с Торкосом, и ещё трём рабам, лежащими поодаль. Шум крыльев нарастал с каждой секундой. Гул был, как у надвигающегося шторма.
Стая летела низко, стелясь над покрытой редкими клочками снега временным озером. Темная плотная полоса действительно скорее походила на стремительно несущуюся штормовую тучу, чем на птичью стаю.
Мы прижались к земле.
У края озера утки были уже так низко, что мы почувствовали ветер, поднятый тысячами крыльев. Взметнулись боласы. Несколько уток, опутанные тонкими бечевками, камнем упали совсем недалеко. Броситься к ним, сунуть в мешок барахтающихся птиц, освободить боласы и кинуть вновь — и всё повторять до тех пор, пока огромная стая не пролетит.
Уток было столько, что боласы можно было бросать с закрытыми глазами!
У логова было оживленно. Между холмов пылали костры на аргале, и сизые дымы вздымались к ясному небу. В воздухе плыли перья и пух — гоблинши щипали уток, кипели котлы и валил вкусный пар, возбуждая аппетит у бродящих вокруг крыс и рабов.
Моя задача на данном этапе — не мешать. Всё отработано годами. О традиционной для этих мест охоте мне рассказали освобожденные крысы, интересуясь, как мы пойдём и какими парами мы будем действовать. Я, конечно же был не в курсе, и мы чуть не упустили сытное начало тёплого сезона.
