Уже в конце XX в. было понятно, что пропасть между экономическим, технологическим, информационным уровнями развития мировых лидеров и прочих стран стремительно увеличивается. Качество жизни большинства населения незападных стран в течение последнего десятилетия минувшего столетия не только не улучшилось (это касается преимущественно Латинской Америки и народов мусульманского мира), но во многих случаях деградировало, что особенно заметно в Тропической Африке и на просторах постсоветской Евразии576. Так, в странах Тропической Африки в 1993 г. реальный доход на душу населения существенно уменьшился по сравнению с 1973 г. В 1950 г. доход на душу населения в регионе составлял 11% от уровня индустриальных государств, а в середине 1990‑х гг. — лишь 5%.
Страны Латинской Америки также сделали шаг назад, особенно в 1980‑х гг.577 Последнее в течение 80–90‑х гг. имело место и в СССР и постсоветских странах, в частности в Украине, где, по данным международных финансовых организаций, падение реального ВВП (относительно показателя предыдущего года) составляло: 1990 г. — 3,4, 1991 г. — 11,6, 1992 г. — 13,7, 1993 г. — 14,2, 1994 г. — 23,0, 1995 г. — 12,2, 1996 г. — 10,0, 1997 г. — 3,2%, и лишь в 1998 г. впервые за десятилетие отмечено возрастание на 1%578.
В 1981 – 1990 гг. темпы экономического роста в развивающихся странах составляли в среднем 3% в год, а на душу населения — 1%, в 60–70‑х гг. эти показатели равнялись, соответственно, 5,5 и 3%. Если в 1960 г. (когда большинство стран Африки обрело независимость) наиболее обеспеченные 20% жителей планеты превышали по уровню благосостояния 20% беднейших в 30 раз, то через 30 лет этот разрыв возрос к соотношению 60:1, а сегодня приближается к 100:1. Богатые страны Запада, в которых проживает четверть человечества, используют 70% вырабатываемой энергии, 75‑металлов, 60 — продовольствия, 85% древесины. В целом же наиболее развитым странам достается 85% совокупного мирового дохода, а больше миллиарда людей находится в тяжелейшей нищете, и эта тенденция неизменно нарастает579.
Таким образом, уже в 90‑х гг., когда в США утверждалась присущая их современным исследователям парадигма понимания глобально–информационного мира, было вполне очевидным, что в планетарном масштабе имеем дело со взаимосвязанными, но разнонаправленными тенденциями. Развитые страны Запада во главе с США уверенно шли впереди других государств по темпам информационно–технологического развития, объему потребления и улучшению качества жизни. Параллельно быстрыми темпами, значительно опережая Запад, экономически развивались Китай и некоторые другие страны Азиатско–Тихоокеанского региона, пока по ним не ударил валютно–финансовый кризис 1997–1998 гг. (последствия которого, впрочем, были преодолены в считанные годы).
Но положение дел в большинстве других азиатских и латиноамериканских, тем более — постсоветских и африканских — стран никаких оснований для оптимизма относительно развития человечества в целом не давало. Более того, образовались зоны системной деградации, и не только в нестабильных и беднейших регионах Тропической Африки (Сомали, Руанда, Сьерра–Леоне, Либерия, юг республики Судан и др.), но и на пространствах Азии и даже Европы (Кампучия, Афганистан, Чечня, Босния, Косово). Поэтому уже десять лет тому назад можно было понять, что блага информационного общества, по крайней мере в наше время и в обозримой перспективе, получает не человечество как такое, а лишь его наиболее развитая и обеспеченная часть. Это, разумеется, не противоречит тому, что сеть электронных коммуникаций охватывает весь мир. Однако в большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки, как и на постсоветском пространстве, к ней имеет отношение лишь мизерная часть населения — представители наиболее богатого и высокообразованного слоя населения, приблизительно та его часть, которая еще при колониализме получила западное образование и была непосредственно связана с политической, экономической и культурной жизнью своих метрополий.
Здесь снова вспомним Д. Белла, который в начале 70‑х гг. прошлого столетия отмечал, что идея постиндустриально–информационного общества является прогнозом относительно изменений в общественном устройстве именно западного общества580. Более того, этот исследователь глубоко проанализировал, по крайней мере, одну — культурную — сторону противоречивости современного западного, прежде всего североамериканского, общества581. Она выражается в несовместимости протестантских в своей основе духовных ценностей, которые обеспечили утверждение капитализма в европейском и, в определенном смысле, планетарном масштабе, и ценностей массовой культуры общества массового потребления, которые грубо навязываются рекламными средствами массовой информации. Потребительско–гедонистическое отношение к жизни противоречит аскетически–трудовому духу раннего и классического капитализма, блокирует самовоспроизводство его идейно–ценностно–мотивационных оснований и всего, базирующегося на них, западного социокультурного типа.
