Жёлтые шляпы означают оптимизм: ищем преимущества и аргументируем. Ну, это понятно. Нам всем нужен отдых. Мормон Лёша хочет на дачу в глушь. Собирать ягоды, грибы и прочую ерунду. «Звенящий кедр» Вероника природой сыта по горло и мечтает за время академа похудеть и поработать баристой в кофейне: ей давно хотелось попробовать, вдруг потом получится открыть свою кафешку. А лично мне очень хотелось бы сменить коллективчик. В следующем году курс набирает эстонец Меелис Ильвес, очень модный режиссёр, ходячее окно в Европу, но, говорят, любит острохарактерные типажи, а я лирическая героиня.
Зелёные шляпы – креатив, нестандартные и неожиданные решения. Например, свалить на Сейшелы или сменить профессию. После знакомства с Максом мне захотелось получить второе высшее психологическое. И третье высшее религиоведческое. Буду подрабатывать консультантом по выходу из секты. Наш самый мелкий одногруппник Санёк (из семейки бывших иеговистов) креативом убил всех:
– А что, если я сам стану лидером секты? Придумаю свою секту – и полшколы завербую!
На предпоследнем занятии мы снова рисовали состояние и портрет. Я нарисовала ёлку с новогодними игрушками и себя ака «палка-палка-огуречик, вот и вышел человечек», уж извините, живопись – не мой конёк. Но жизнь определённо налаживалась.
Не знаю, что Чугреев говорил нашему мастеру, но Ползухин перестал меня игнорить, хотя я засветилась тогда в СМИ в голубом платье и с фоткой Андрея. Однокурсники делали вид, что ничего не произошло.
– Ладно, Тарасова, всё, что не некролог, то пиар, – сказал примирительно Ползухин.
В конце года я показала наконец удачный этюд. Его даже взяли в экзамен и потом включили в наше выступление на фестивале «Твой шанс». Я была злобной училкой английского. Выходила на сцену и спрашивала у зала:
«What homework I asked to do at home?»[12]
Конечно, все молчали. Тогда я хватала первого попавшегося: «Do you know?» Он молчал. Я выносила приговор: «You – two»[13]. И шла к следующему. Иногда спрашивала Subjunctive Mood[14]. Народ у нас или английский ни хрена не знает, или стесняется выходить на сцену, так что огребали все. Финал такой: класс получил двояки, у училки звонит мобильник, она берёт трубку и говорит нежным голоском с диким провинциальным говором: «Алё, Вовик. Я завтрева выходная, ага. В кафе покушаем, да? Перезвóнишь?»
Подстава вышла на фестивале. Там в зрительном зале оказался реальный англичанин, турист. «May I try? I’m from England, I can»[15], – поднял руку и сказал он, когда я орала «Who’ll tell me homework?!»[16]. Пришлось тащить его на сцену и экстренно импровизировать. Не выходя из образа, я вперилась в его рыжие наглые глаза и спросила:
«What sights of Suzdal do you know?»[17]
Англичанин выпал в осадок. Ежу понятно: не был он в Суздале.
«You – two!» – торжествующе заорала я и шарахнула его по макушке классным журналом.
…Следующий год прошёл в огне. В огнище! Я поступила к Ильвесу! Я снималась и училась, я с головой ушла в карьеру и приползала домой только в полночь, а иногда ночевала на площадке или в общаге у однокурсников.
Мама рассталась с Михаилом и от скуки стала ходить на какие-то древнерусские семинары, лекции по русскому язычеству, древний тренажёр «Прави́ло» (напоминает четвертование), мастер-классы по приготовлению традиционных травяных чаёв и бездрожжевого хлеба в русской печи. Мама решила «возвращаться к своим истокам, к корням», отрастила чахлую косу, стала носить какие-то огромные бесформенные свитера, которые сама и вязала, и домотканые платья. Она перестала готовить и ела только сильно разбавленное водой толокно (какую-то мутную болтанку). Я почему-то не придавала этому значения.
Вчера к нам зашла какая-то тётка в каракулевой шапке и сказала, что хочет посмотреть квартиру. Я ничего не поняла.
– Я продаю квартиру, Лора, – сказала мама. – Мне нашли дом в лесу под Можайском. Место силы Мокоши и Лады. Энергетический приют.
Мамочка! Мама! Я справлюсь. Я знаю, что делать.
