Потом менты запихивали наших в автозак. Появились машины «скорой помощи». Меня затолкали в одну из них и куда-то повезли. Я чувствовала себя обосранной с ног до головы. Фельдшерица впорола мне какой-то укол прямо в вену, и голова постепенно стала набиваться опилками и булавками, как у пугала Страшилы из сказки про Изумрудный город. Железный, блин, дровосек… Опилки не давали думать, страшилий мозг распирало, как овсяные отруби в миске с молоком. Зато с опилками было не то что спокойно – никак. Всю дорогу улюлюкала сирена, мне казалось, она воет где-то глубоко под землёй, возможно, в метро. Мы приехали неведомо куда. Я сразу поняла, что это детская психушка. Кукушка. Кукушатник. Дурка.
Меня вела фельдшерица и двое ментов – тётка и мужик. Наверное, в обычном состоянии я бы спятила от страха, но отруби в голове явно не располагали к ярким переживаниям. Мне было всё безразлично. У меня забрали вещи: сумку, мобильник, планшет, блокнот, ручку, ключи от дома и от комнаты в церкви, книжку Ежи Гротовского «От бедного театра к искусству-проводнику», джинсы, колготки, тельняшку, голубое церковное платье, кеды… Короче, всё. Абсолютно всё. И выдали взамен непонятный длинный балахон в серый цветочек (типа оно ночнушка?). Спасибо, не смирительная рубашка. А перед этим сводили в душ под присмотром санитарки и ментовской тётки (хорошо хоть не мента-мужика). Молодая психиатричка Олеся Сергеевна задавала бесконечные вопросы, старалась промыть мой мозг, видимо. Спасибо, его и так уже достаточно прополоскали и даже отжали. Я пыталась доказать ей, что ни разу не планировала выпиливаться, то есть самоубиваться. И вообще я нормальная. Не считая личного беса, но о нём я, разумеется, психиаторше не рассказывала, иначе припишет мне, чего доброго, глюки и шизу. Не знаю, что она подумала.
У меня взяли анализы, обработали разбитый нос и отправили в наблюдательную палату. В камеру-одиночку с решёткой на окне, окошком на двери и камерой под потолком. Вообще тут было две кровати, но меня, видимо, не рискнули подселять к обычным психам. На стене я заметила надпись крошечными буквами: «В комнате с белым потолком, с правом на надежду». Это песня, я вспомнила. Менты, к счастью, ушли. Притащилась толстая блондинистая медсестра с капельницей и двумя пилюльками. Она со мной не разговаривала и на вопросы не отвечала, хотя вид у неё был вполне добродушный. Конечно, наедине с капельницей она меня не оставила. Сразу же из-под земли выскочила санитарка в модных очках-«кошечках» (явно без диоптрий, имиджевые), по виду студентка медвуза, и стала следить, чтобы всё докапало и чтобы пилюльки я невзначай не выплюнула. Вот это попадос!!! Личный бес ползал по решётке за окном, поскрёбывая коготками… Вскоре я с головой провалилась в глубокий сугроб. Проснулась без единой мысли. Мой мозг сварили в кастрюльке. Я прислушалась: за окном тихо, под потолком никого. В углу санитарка смотрит на мобильнике свежий выпуск «Бесогон ТВ». Что-то про деструктивные культы и, как обычно, о судьбах отечества. Я плохо ловила информацию и суть не поняла, доходили только отдельные слова.
– Можно я маме позвоню? – спросила я.
– Нет, нельзя.
– Она не знает, где я.
– Ей позвонят. Приедет в приёмные часы.
– А когда приёмные часы?
– Понедельник, среда, пятница с шестнадцати до семнадцати.
– Только три дня?
– Да.
– А как вас зовут?
– Надежда… Надежда Николаевна.
Спасибо, прояснилось: «С правом на Надежду». Могла бы представиться просто Надей, ей наверняка лет двадцать.
В «наблюдалке» я провела два дня. И успела много чего понаблюдать… В соседней палате было двадцать детей. Нас всех водили строем в сопровождении санитаров в столовую. Короче, наедине с собой ты в кукушке никогда не останешься. Не надейся. В лучшем случае – наедине с камерой наблюдения. Больше половины детей оказались детдомовскими. Надежда говорит, их часто сюда ссылают за плохое поведение. Вообще Надежда не шибко снисходила до пациентов, но я наврала, что знакома с Никитой Михалковым и даже могу ей достать автограф, когда выйду отсюда. Она поверила, помнила меня по «Млекопитающим», типа я звезда. Общаться, кроме Надежды, тут оказалось не с кем, а у неё заканчивалась смена.
Среди пациентов три девчонки произвели на меня сильное впечатление.
Аутистка Женя любила стучать головой по столу, раскачиваться из стороны в сторону и разглядывать свой мизинец. Кажется, она моя ровесница, но не умеет говорить и ведёт себя как пятилетняя. Полина (на вид лет восемь) круглосуточно ходила в вонючем памперсе, соображает она нормально, кстати. Гиперактивная Таня (лет пять) швыряла в стену игрушки в игровой. Ей явно скучно. В игровой (почему тут вечно смрад?) мы сидели в перерывах между лекарствами, едой и сном. Сон бесконечен. Книжек нет. Телефона нет. Телика нет. Меня нет.
