Я стоял у этой переборочной двери с затянутой мной ручкой кремальеры, думая о том, что подводники являются особой кастой военнослужащих, что мы находимся на тонкой границе между жизнью и смертью, что нас от глубины и бездны отделяют какие-то миллиметры стали, что наш командир боевой части был прав, говоря: «Ближайший берег под нами, никто в аварии не выживет, все ляжем на этот берег». Ляжем, распухнув от гордости, выпучив невидящие глаза. Он прав, потому что вокруг ледяная вода, в которой нельзя прожить больше пары часов, а то и меньше. И за эти пару часов никто из спасателей не доберётся до этого места.
Зачем мне это понимание? Зачем осознавать, что отсюда невозможно спастись? Это похоже на фантастическое приключение космонавтов в далёкий космос, где нет ничего живого, где это живое пытаются найти, а вокруг только вакуум и тишина. Вокруг нас глубина и тишина. Только водой мы тоже не можем дышать, равно как и в вакууме. Принятие того факта, что мы не сможем выжить, если что-то случится довольно неудобно, потому что тяжело это сделать. Поэтому пусть эти мысли болтаются, как не привязанная ни к чему лодка на озере – всё равно либо у берега окажется, либо будет где-то на поверхности озера.
Кто и зачем идёт на военную службу? Я шёл потому, что родители мне сказали, так как они не видели нигде перспектив, кроме как на военной службе, а я не хотел быть военным. Мичманы и многие контрактники – это оставшиеся после срочной службы военнослужащие, то есть те, кто не захотел возвращаться домой по каким-то причинам. Офицеры? С ними не совсем понятно. Кого-то патриотизировали в детстве и юношестве, кто-то уже в каком-то поколении военный или даже подводник. Патриотизм сложная и непонятная штука. Может быть, даже ложная. Он похож на пыльцу для аллергика – невидим, но раздражает рецепторы, выводя на какую-то реакцию. Мне самому просто интересно служить на самом сложном инженерном сооружении, находиться там, где большинство никогда не было и не будет. Я горжусь своей службой на подводной лодке – это скорее не патриотизм, а бахвальство перед моими родственниками и знакомыми, потому что, будучи откровенным дрыщом, я всё же стал моряком-подводником. На областной медицинской комиссии, когда я поступал в военное училище, мне терапевт сказал, что я не годен по недобору веса. Я даже не помню, как так получилось, что на это глаза закрыли. И в итоге я на подводной лодке, в своей пятой автономке. А как этим достижением можно не гордиться?
Где-то там за переборочной дверью, в жилом отсеке, Иваныч осматривает отсек, чтобы сон тех, кто спит в каютах не прервался от какого-то происшествия. Он тоже по непонятным мне причинам дослужил уже почти до пенсии, которая для нас наступает в 45 лет. Мы с ним принадлежим к разным поколениям, а конфликт поколений будет постоянным показателем – так же и мы когда-нибудь будем говорить, что в наше время трава была зеленее, люди красивее и сильнее, сами мы были не такими дерзкими и невоспитанными. Конфликт поколений похож на круговорот воды в природе – он вечен и неиссякаем, от него не избавиться, а скорее даже и делать этого не нужно, потому что без него невозможно прогрессивное движение вперёд. Всегда должны быть молодые и дерзкие активисты, которые идут наперекор старшим и их устоям в обществе. Прости, Иваныч.
Мы с Максом сегодня играли на гитарах – без фанатизма и отчаянности, просто чтобы услышать хоть что-то кроме шума вентиляции, открытых и закрытых переборочных дверей, шарканья тапок по линолеуму на палубе, голосов из громкой связи по кораблю, стука ложек и вилок по тарелкам, командных слов. Макс редко поёт, а если и поёт, то только что-то из Розенбаума, мой репертуар сильно отличается от его, присутствует в основном творчество современных исполнителей. В каюте, как правило, нас только двое, иногда командир дивизиона движения слушает наши импровизированные выступления. Колебания струн упираются в корпус подводной лодки изнутри, не выходят никуда за его пределы, затихают здесь же, в наших телах. Может быть, Глубина снаружи прислушивается, замерев и прислонив ухо к корпусу снаружи. Может быть, Глубине интересно слушать нас, она с нетерпением дожидается того момента, когда мы касаемся струн.
Может быть, Глубине так одиноко без нас.
Мы слишком мало передвигаемся здесь. Утром – для кого-то ночью – я перехожу из каюты в соседний отсек на развод, путь занимает около 15 метров. После развода мне остаётся пройти 3 метра до выгородки, в которой я несу вахту. За всю вахту я могу сходить пару раз покурить, что означает метров 30 в одну сторону, а, значит, в общей сумме 120 метров за вахту. Возможно, пару раз дойду до вахты на пульте живучести ракетного комплекса, где вахту несёт офицер, со мной это Юрий Евгеньевич. Путь к нему и обратно составит метров 30 от силы, то есть в сумме 60. Так, по промежуточному итогу за утреннюю вахту, которая заканчивается в 8 утра, я пройду 198 метров. После вахты вернусь в каюту – это ещё 15 метров, в сумме 213 метров.
