После захода солнца она шелушила ячмень в каменном горшке, очищенные зерна полоскала в воде до тех пор, пока вода не становилась прозрачной, затем смешивала его с рисом, наливала воды в чан ровно столько, чтобы вода над рисом покрывала обратную сторону ладони, и варила. Она набивала печку ветками, и чуть-чуть недоваренный рис доходил до готовности, поджариваясь на дне чана.
О, этот запах поджаренного риса!
Ынсо так любила и скучала по этому запаху, ей хотелось подойти в тот момент к матери, но она не могла позволить себе этого, боясь, как бы она снова не оставила их, уже навсегда.
– Ынсо! – Сэ приложил ладонь к своему лбу.
Место на платформе, где только что толпились люди для проверки билетов, опустело, словно после морского отлива. Служащий, пропустив людей, закрыл выход и прошел в здание кассы. Ынсо не упустила ни одного его движения вплоть до того, как он вынул из кармана платок и стал вытирать потный лоб, она пристально следила за ним, пока тот не ушел с улицы.
– Что мне делать? – спросил Сэ.
Молчание.
– М-м? Как мне быть?
«Он?» – только услышав звук голоса, Ынсо заметила Сэ. Он обхватил голову руками, глаз не было видно, был виден только длинный нос и осунувшиеся щеки:
– Ну скажи хоть что-нибудь. Скажи хотя бы, что мне делать? Я растерян, как никогда, и не знаю, как быть? Может, я могу что-то сделать для тебя, помочь тебе?
Молчание.
Ынсо как в тумане слушала Сэ. Внешне его спокойное лицо напомнило отца, которого уже не было на этом свете. Он всю жизнь ревновал мать. Когда она ушла, повсюду искал ее, а когда она сама вернулась, вместо того чтобы выгнать, дружелюбно принял, но так и не смог простить до самой своей смерти.
– Я могу выдержать, что ты так далека от меня, что, даже сидя рядом со мной сейчас, ты не замечаешь меня. Но что же мне делать, если я так беспокоюсь. Если ты будешь продолжать вот так сидеть, словно неживая, я умру.
Молчание.
– Но что для тебя мое состояние? Ничего… И все же я надеюсь, что я смогу что-нибудь сделать для тебя. Но сколько же мне еще сидеть и смотреть, ничего не предпринимая? Ынсо?! Я больше не могу смотреть на то, как ты шаг за шагом отступаешь от всего, что есть в жизни…
Слова Сэ задели Ынсо за живое, она вскинула голову.
«Я тоже не могу. Тоже не могу больше видеть, когда Ван, сидя со мной, витает непонятно где. Это я еще вынесу, но, когда вижу, что он теряет желание жить, не могу этого вынести. Я не помню, когда он в последний раз смеялся. Раньше думала, что могу его рассмешить, но вот и в этом стала сомневаться».
– Ынсо, я… Как бы было хорошо, если бы ты, как раньше, открыто, весело… даже пусть это будет и не рядом со мной, где угодно, ты бы вот так…
Молчание.
– Я уже и не помню, когда ты смеялась в последний раз. Раньше я знал, что могу тебя рассмешить, это было так просто. Еще не понимая, что ты уже далеко от меня, я мечтал услышать твой смех.
– Хватит!
Голос Ынсо прозвучал так громко, что две женщины, разговаривая неподалеку от них, одновременно обернулись в их сторону.
– Что это с нами? – Ынсо стало горько, и она крепко сжала руку Сэ. – Извини. Я хотела сказать, что я не могу иначе, но вырвалось «хватит».
Но разве поможешь словами? То, что происходит с нами – это судьба. Я вовсе не хочу быть одной. Еще с детства я не любила одиночество. Но знаешь, что самое смешное? Ван, который все время бросает меня одну, проник в мое сердце, но я при этом так одинока.
Если бы я любила тебя, все было бы просто, мне не пришлось бы быть больше одной. Но, как ни парадоксально, кто бы ни был рядом со мной, я чувствую, что всегда остаюсь одна.
Все из-за матери. Та, которая, казалось бы, должна уберечь меня от одиночества на этом свете, наоборот, сделала меня одинокой. Тебе не понять этого чувства голода. Да и откуда тебе знать?
В тот день, когда Ван бросил меня в поезде и я совсем одна сошла на станции Исырочжи, я поклялась, сидя в зале ожидания, во что бы то ни стало вернуть себе Вана.
Почему пообещала сделать это, не знаю. А может, все из-за одиночества, ведь я ни разу не позволила матери приблизиться к себе. Ван, как ни странно, похож на мою мать. Как бы мать ни была ласкова со мной, я ни разу не ответила на ее ласки, может, это оттого, что я перестала верить тем, кто хотя бы один раз бросил меня».
Ынсо убрала свою руку с руки Сэ.
«В душе было совсем по-другому на самом деле, но, когда мать была рядом, я не могла вымолвить и слова. Стоило мне очутиться перед ней, рот закрывался сам собой. Не оттого ли, что мне было странно и непривычно жить, делая вид, что мать никогда не покидала нас. Не оттого ли, что я думала тогда, как же можно жить вот так, нанеся прежде раны друг другу?»
Сэ посмотрел на свою одиноко лежащую руку, которую только что держала Ынсо, распрямился и снова склонился вперед.
– Иногда я думаю: что с нами станет потом? Иногда мне кажется, что когда-нибудь я смогу вытащить тебя из-за этой стены, которой ты себя окружила. Все равно найдется способ, как это сделать. Пока я не знаю как, но, как только узнаю, вытащу.
Но такие прозрения редки, пока все как в темноте.
