– Мы с ним уже назначили дату свадьбы. И помолвка уже была.
Молчание.
– Думаю, что мне не нужно называть имени этого человека, вы и так знаете, о ком я говорю.
В этот момент для Ынсо будто оборвались мягко льющиеся звуки фортепиано, прекратились тихие разговоры людей, сидящих рядом по двое, по трое и четверо, она перестала слышать шелест одежды официантки, ходившей по залу туда и обратно и задевающей края столов, – Ынсо накрыл вакуум абсолютной тишины.
Перестав слышать звуки вокруг, Ынсо посмотрела в окно и тут же напрягла глаза и пальцы:
«А-а-а!» – все то невидимое, что она так хотела видеть, все то, что она так хотела приобрести, все это одновременно стало душить ее, она пыталась противостоять, напрягая все свои силы, но не могла.
И тут гигантская волна, вырвавшаяся из ее души, прорвала абсолютную тишину.
В один миг она пробила окна шестнадцатого этажа и перевернула столы ресторана, уронила висящие на стенах картины и часы, на кухне с грохотом сбросила на пол стопки тарелок, смыла с подоконника вазы с цветами и напоследок обрушила потолок, словно обветшалую черепичную крышу, заполнив собой все здание.
В один миг это видение пронеслось перед глазами. Инстинктивно съежившись, она закрыла себя руками.
Когда она пришла в себя, ей сразу же бросилась в глаза записка, вложенная в горшок с орхидеей. Ынсо протянула руку и взяла записку, и заметила, что Пак Хёсон внимательно наблюдает за ней. Пак Хёсон пристально смотрела на нее, не собираясь отводить взгляд.
– Когда была помолвка? – чуть слышно спросила Ынсо, на что Хёсон рассмеялась. Она ожидала от Ынсо какой-нибудь выходки и, когда этого не произошло, расслабилась.
– В сезон муссонных ливней. В тот день, когда внезапно, как осенью, прояснилось небо. Помните тот день?
«Тот день? – Ынсо сжала записку. – Неужели в тот самый день, когда ранним утром ей неожиданно позвонил Ван?»
– Я знаю, в каких вы с ним были отношениях, и просила, чтобы он обязательно сообщил вам об этом. Он пообещал, но, вы же знаете, он не умеет говорить… Поэтому…
Ынсо встала.
– Госпожа Ынсо? – Пак Хёсон поднялась вслед за ней.
Ынсо уже прошла к выходу, но у дверей обернулась на ее оклик и устремила не нее пустой взгляд.
Пак Хёсон хотела задержать Ынсо, но передумала, увидев ее потухший взгляд и мучительную тоску на лице.
Ынсо развернулась, оставив Пак Хёсон позади, вышла из ресторана, зашла в лифт и покинула отель.
Она немного постояла, смотря себе под ноги, а потом двинулась в сторону пешеходной эстакады, чтобы перейти дорогу.
Когда она поднималась на мост, с каждым шагом ей приходилось прилагать невероятное усилие, ступени эстакады под ней будто то оседали, то снова поднимались.
Она шла мимо магазинов одежды, спортивных товаров, мимо автомобильного салона, рассеянно шагая, миновала еще какие-то витрины и зашла в кондитерскую под раскидистым деревом гинкго, тень от которого затемняла все помещение.
– Что будете заказывать?
Ынсо гляделась по сторонам и, увидев мужчину за порцией патбинсу[14], сказала:
– Патбинсу.
Сделав заказ, села, посидела немного и снова встала. Хозяйка кафе подготовливала лед, чтобы его размолоть, и, увидев, что Ынсо встала и молча уходит, окрикнула ее:
– Девушка! – но, заметив, что та не в себе, проследила, как она слилась с уличной толпой и с сожалением покачала головой.
Шатаясь, Ынсо шла сквозь толпу, наталкивалась на прохожих, но тут колени подкосились и она упала на тротуар.
Прохожие удивленно смотрели на упавшую женщину, но отнюдь не задерживались рядом – сморщив лица от утомительно палящего солнца, они продолжали идти своим путем.
«Значит, помолвка была в тот день, когда Ван позвонил, но ничего не сказал? А я-то все держала трубку и говорила: ″Алло? Алло?″ Значит, в тот самый день?»
В тот день разговор прерывался, а затем снова и снова раздавался звонок…
Кулак, в котором Ынсо держала записку, вспотел, она разжала его. На записке забрезжили желтые водяные капли с платья Пак Хёсон.
Звонок раздался снова… Ван сказал: «Ты… Будь счастлива». Видно, тогда это было не просто прощание, а прощание навсегда.
«Надо встать».
Ынсо попыталась приподняться, но не смогла; бессильно осев на землю, она еще крепче сжала записку, которую успела вынуть из горшка с орхидеей, покидая Пак Хёсон; ее не нужно было перечитывать – она помнила ее наизусть.
«Я пересадила мою орхидею для тебя. Каждые десять дней ставь горшок в воду, погружая его на две трети, а через десять минут вынимай и дай стечь лишней воде. Так он будет хорошо расти. Просто попробуй вырастить его. Ынсо».
Тогда, пересадив орхидею, она задумалась перед чистым листом бумаги: что бы такого написать? А когда написала, удивилась, что получилось то же самое, что ей прошлой весной написал в записке Сэ, когда оставил орхидею перед ее дверью.
Единственным отличием было начало: Сэ написал, что ходил в горы, а она написала, что пересадила свою орхидею. Помимо этого, записка отличалась и подписью. В конце записки, которую он оставил тем весенним вечером перед дверью, стояло имя Сэ. А в записке для Вана она поставила свое имя, только и всего.
