Внезапно к равномерному стуку колёс удаляющегося состава прибавились отчаянные крики. Люди бежали: те, кто находился на склоне – врассыпную, кто ниже – вдоль бечевника. Виктор запрокинул голову, пытаясь оглядеть склон выше – выяснить причину, и окаменел. Огромный пласт земли отделился и начал смещаться вниз. Гигантская трещина по верхней террасе увеличивалась. Образовавшаяся пустота под нависшим козырьком, как открывающийся зёв огромного чудовища, расширялась. – "Бегите!" – Виктор не узнал свой голос, и через мгновение чудовище захлопнуло пасть. Сначала первая волна скатывающейся глины повалила столбы, порвала провода, сдвинула пути, а затем вторая равномерно всё это засыпала.
Когда шум стих, Виктор опомнился. До обвала успели передать разрешение на проход порожнего состава по бечевнику. Машинисты привыкли к густому угольному дыму, всегда висящему в забоях и, поэтому действовали почти вслепую, полагаясь на команды диспетчеров, Обычно, дав предупреждающий гудок, они, не особо наблюдали за внешней обстановкой, устанавливали средний ход до точки назначения, будь это забой, станция или разгрузочные тупики.
"Аварийная стрелка метров в пятидесяти отсюда. Успеть бы переставить на ветку к противоположному склону", – Виктор осознавал, что пытается бежать, но нормально бежать по шпалам не удавалось – ноги постоянно сбивались с ритма. Дурацкое расстояние между шпалами не позволяло набрать скорость: он то семенил по каждой, то делал гигантские прыжки через одну, пытаясь попадать на ребро для энергичного толчка, и быстро выдыхался. Наконец, добрался до стрелки, обхватил рукоятку рычага и дёрнул вниз. Эффекта не последовало. Навалился всем телом – без толку. Только хруст рвущейся материи под мышкой. Взглядом опять скользнул по рельсам. Попробовал перевести стрелку ещё раз. Рычаг не поддавался. Гул подходящего состава нарастал, и Виктор рванулся навстречу, замахал руками. – Стой! Обвал! – срывающийся голос. Паровоз надвигался. "Скорость небольшая, попробую заскочить". – Виктор развернулся, ускорил шаг, дождался, когда паровоз поравнялся с ним, побежал, пытаясь найти лестницу сквозь белый пар. Цап! Правой рукой ухватил поручень, левой – ступеньку. "Подтянуться…" – но сил не хватало, ноги спотыкаясь, перескакивали через шпалы. "Уф…" Удар в бедро и ноги поволокло по земле. В сознании пронеслось: "Об рычаг стрелки долбанулся…" Виктор рывком перехватился правой рукой за верхнюю перекладину, услышал испуганный крик где-то внутри паровоза: "Егор, гаси машину!" и почувствовал, что его вытягивают наверх.
– Стой… дальше нельзя… обвал… стой…" – Виктор, задыхаясь, продолжал кричать, пока не осознал, что паровоз сбавляет ход. И только тогда отключился.
11
Костёр рядом с сараями хозчасти разгорался. Языки пламени лизали разные изображения: буквы и цифры, отстуканные печатной машинкой на ровных листах сероватой бумаги, прямые линии и дуги, нанесённые карандашом на полотна ватмана и кальки, корявые чернильные или, наоборот, аккуратные строки, оставленные на полях старых газет. Горело всё вместе.
– Это последнее, – Архип бросил в огонь небольшую пачку пожелтевших потрёпанных листов.
Иван обрезком арматуры переворошил новые жертвы огня: "Надо было заранее распотрошить, лучше горели бы".
– Жгём историю, – Архип задумчиво уставился на пламя.
– Да какая там история, старьё всякое, – Иван похлопал прутом арматуры по бумажному рулону. Взметнулись мелкие искорки. Подхватываемые горячим воздушным потоком они поднимались вверх и, пролетев несколько метров, гасли.
– Ну, не скажи, вот, посмотри, – чертёж. Кто-то ведь размышлял: получится – не получится. Сначала неуверенные эскизы, потом более проработанные, и так постепенно шажком за шажками – к чистовому варианту, – Архип шепелявил.
– Так ведь это промежуточное звено – раздумья. Конечный результат останется на земле и всем видно будет: получилось – не получилось. А окончательный чертёж – в архив.
– Останется-то останется, только ведь не видно той дороги, по которой шли… У меня вот внучка. Вчера вместе с ней сидели. Она стихи заучивает в школу… про трактора, преображающие деревенскую жизнь. Я внимательно слушал. Там каждая строфа оканчивается: "Ударник, скажи своё большевицкое надо!" Спрашиваю внучку: "Надо-то что?", а она: "Не знаю, отвяжись". Вот так, надо и всё. И получается, что дорожку жизни новое поколение заново протаптывает, хотя рядом утоптанная зарастает.
Иван хмыкнул. Замолчали.
– Эй! Тьфу, как там тебя… Лыков, поди сюда. Надо и наши бумаги сжечь, – громкий голос Ващенко заставил Ивана обернуться, отложить арматурину и подняться.
Опять этот, резкий на движения, словоохотливый Ващенко. Опять я им для чего-то нужен. Бумажки вынести ведь и Архип мог бы. Иван следовал за Ващенко в административное здание. Одна из боковых комнат спецотдела. Ващенко указал на две стопы серо-жёлтых обложек, лежащих на столике у подоконника.
– Вот эти дела. Которые слева – в огонь. Щас верёвку принесу.
Дела… Иван издалека скользнул взглядом по картонным корешкам. Леонов, Джамаров, Капитонов....
